Вернуться к списку

Великие реформаторы и реформы России

Список
Карточка проекта
Текст 940
Авторе курса
Леонид Александрович Кацва
Известный российский педагог, историк, автор учебников и пособий по истории России, преподаватель московской Гимназии на Юго-Западе
HTML-код 940
HTML-код 940
Читать расшифровку

«Петр I – реформатор и деспот»

Курс, который мы сегодня начинаем, называется: «Российские реформы и реформаторы».

Его правильнее начать с эпиграфа. В качестве эпиграфа фраза, которую произнес, уходя в отставку, один из выдающихся отечественных реформаторов – Михаил Сергеевич Горбачев. «Я не знаю счастливых реформаторов». К сожалению, это действительно так.

Мы начинаем с самой спорной фигуры среди тех, кого можно назвать российскими реформаторами. Я вынесу эту спорность в заголовок. «Петр I – реформатор и деспот».

Петровские реформы –пожалуй, самые состоявшиеся, самые завершенные.

Другой вопрос, что эти реформы часть специалистов предпочитает классифицировать по разряду не реформ, а контрреформ, а Петра рассматривать именно как деспота и тирана, хотя для нас такой взгляд не традиционен.

Начну с цитаты, в которой отражено представление о Петре Великом, которое, я думаю, есть у большинства. Слова, которые я сейчас прочитаю, принадлежат знаменитому историку XIX века Михаилу Петровичу Погодину. «Да, Петр Великий сделал много в России. Смотришь и не веришь, считаешь и не досчитаешься. Мы не можем открыть глаз, не можем сдвинуться с места, не можем оборотиться ни в одну сторону без того, чтобы он везде не встретился с нами: дома, на улице, в церкви, в училище, в суде, в полку, на гулянье – везде он: всякий день, всякую минуту, на всяком шагу. Мы просыпаемся. Какой ныне день? 1 января 1841-го года. Петр Великий велел считать годы от Рождества Христова. Петр Великий велел считать месяцы от января. Пора одеваться. Наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым, мундир – по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он; шерсть настрижена от овец, которых развел он. Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начнете ее читать – этот язык при Петре Первом сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный. Приносят газеты – Петр Великий их начал. Вам нужно купить разные вещи – все они, от шелкового шейного платка до сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом: одни выписаны им, другие введены им в употребление, улучшены, привезены на его корабле, в его гавань, по его каналу, по его дороге. За обедом от соленых сельдей и картофелю, который указал он сеять, до виноградного вина, им разведенного, все блюда будут нам говорить о Петре Великом. После обеда вы едете в гости – это ассамблеи Петра Великого. Встречаете дам, допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого. Пойдете в университет – первое светское училище учреждено Петром Великим. Получаете чин – по Табели о рангах Петра Великого. Чин доставляет вам дворянство, – так учредил Петр Великий. Мне надо подать жалобу – Петр Великий определил её форму.  Вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого.  Будете приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число европейских государств, и начал внушать к ней уважение». И так далее.

Второй эпиграф. Он принадлежит современнику Погодина, Алексею Константиновичу Толстому. «Государь ты наш батюшка, Петр Алексеевич, а чем ты изволишь в котле мешать? Палкою, матушка, палкою. Палкою, сударыня, палкою». Вот, собственно эти противоречия.

Как мы воспринимаем Петра? Революционер на троне. Не было ничего, и стало всё. Вот как у Погодина. Я, кстати, долго думал, что эта цитата принадлежит Соловьеву. Между тем, именно Сергей Михайлович Соловьев еще в XIX веке первым показал, что почти все петровские реформы зародились, были подготовлены в предыдущем, XVII столетии. Здесь действительно парадокс. С одной стороны, петровские реформы – это разрыв со старой Россией. В нашем с Андреем Юргановым учебнике я написал, что «уходило время старой России – время тяжелых кафтанов, долгополых шуб». Это действительно так, но корни почти каждой петровской реформы – во временах Алексея Михайловича.

Надо твердо понять: все не рождается из ничего. Чудес все-таки не бывает. Хотя Петра действительно очень хочется увидеть титаном, создателем, инопланетянином. Современные историки всё чаще говорят о кризисе традиционализма в России XVII века. Кризис мы обычно понимаем как упадок. Но здесь речь идет не о кризисе страны, а именно кризисе традиционализма. И это не нужно понимать как упадок. Напротив, в XVII веке Россия переживает экономический, и культурный подъем. Но дело в том, что этот подъем не был бесконфликтным. Привычная для нас формулировка, что «XVII век – бунташный век», как раз говорит о том, что это расставание с традицией не было спокойным и бесконфликтным. Речь идет о «бунташности» не столько разинского типа. Пристальное внимание к разбойникам, которым отличается наша история и историография преувеличено. В конце концов, и «Разинщина» и «Пугачевщина» – это не больше, чем эксцесс. Например, такая «бунташность», как Раскол. Раскол – это консервативное явление. Вот это как раз и есть реакция на обновление, реакция на кризис традиционализма.

В XVII веке существенно укрепляется центральная власть. Ряд историков полагает, что только в XVII веке и можно говорить по-настоящему о России как централизованном государстве. Когда-то, «во времена оны», полагалось считать, что централизованное государство возникает при Иване III. Была даже монография Льва Владимировича Черепнина, которая так и называлась: «Русское централизованное государство». Там речь шла о временах Ивана III. Это уже давно переосмыслено. Термин «русское централизованное государство» сменился термином «единое русское государство».

Централизация – это проблема, скорей, XVI века, но о завершении централизации целесообразно говорить именно в XVII. С одной стороны, после Смуты ликвидируется управление через губных и земских старост на местах. С другой стороны, в середине XVII века сходят на нет Земские соборы. Мы видим, что усиление центральной власти, усиление служебнических отношений происходит как раз в борьбе с сословным представительством. Принято Соборное уложение – развернутый, подробный, законодательный памятник.

Резко усилилась Приказная система. На протяжении XVII века действовало до 80 приказов. Одновременно – более 40. Приказная бюрократия стала превращаться в особую социальную группу, в особую корпорацию. Она была представлена на Земских соборах именно в этом качестве.

В России в допетровское время не было единого дворянского сословия. Существовали различные категории служилых людей по «отечеству». Благодаря принятию Соборного уложения эти категории стали сближаться между собой. Возникли предпосылки для превращения всех служилых по «отечеству» в единую корпорацию. С этой точки зрения особенно важна дата: 1682-й год. Отмена местничества. В самом конце царствования Федора Алексеевича.

Одно из крупнейших петровских преобразований – создание регулярной армии. Никогда бы регулярная армия не была создана, если бы не полки иноземного строя, или по-другому, нового строя. Первые появились в 1620-х годах, при Михаиле Федоровиче. Широко распространились при Алексее Михайловиче в 1650 – 1670-х. Но прежде всего, когда Россия вела Русско-польскую войну.

Еще одна важнейшая петровская реформа – создание синодского управления и ликвидация патриаршества. Никогда бы этого не было, если бы не дело Никона. Именно о деле Никона, а не Раскол. Многие раскольники после того, как Никон лишился патриаршества, надеялись на возрождение старой веры. Этого не произошло, потому что это были совершенно разные процессы. Крушение патриарха, который попытался встать если не над царем, то, по крайней мере, вровень с ним, означало, что церковь такую претензию окончательно утратила. Церковь подчинилась государству не при Петре, а при Алексее Михайловиче. При Петре она стала государственным ведомством.

Теперь давайте посмотрим на то внешнее, что прежде всего бьет в глаза, когда говоришь о Петровской эпохе. Где «она» – борода, и вот «он» – парик. Где «она» – шуба, и вот «он» – камзол и кюлот с чулками. Да, всё правда, но эти изменения начались до Петра. Речь ведь идет не только об одежде. Речь об убранстве дома, о времяпрепровождении.

Первый театр. Часто на вопрос о первом театре отвечают, что это был ярославский театр Федора Волкова. Но это первый профессиональный театр. Можно сказать, что и Театр славяно-греко-латинской академии – это тоже первый публичный театр. Но первый театр – это все-таки те представления, которые стали даваться при дворе Алексея Михайловича для матери Петра Великого – молодой царицы Натальи. Это была инициатива ее воспитателя Артамона Сергеевича Матвеева. У Матвеева в доме были зеркала, географические карты, атласы на столах, светские книги, привозная мебель. Если бы нам сейчас на машине времени перенестись в XVII век, и мы бы зашли в два разных дома, то не определили бы, у кого мы: у Артамона Матвеева или Василия Голицына. Я специально называю именно этих людей, так как один из них, это партия Нарышкиных, а другой – партия Милославских. Иначе говоря, все носится в воздухе.

Или, например, парсуны. Это не портрет. Это предшественник портрета, потому что парсуна индивидуализирована, но выполнена в иконописной технике. Не было бы парсуны, не было бы потом искусства, скажем, Андрея Матвеева.

Наконец, вопрос, чисто политический. Май 1682-го года. Стрелецкий бунт. Ни Иван V, ни Петр I к власти не приходят. Один – потому что его ссылают в Преображенское. Другой – потому что он ни к какой власти не пригоден. Это умственно отсталый человек. Приходит Софья. Впервые после Елены Васильевны Глинской к власти приходит женщина. Нельзя не сказать, что это абсолютно противоречит тому традиционному представлению даже не о роли, а о месте женщины в обществе, которое было свойственно допетровской России. Это значит, что появляется нечто новое.

К вопросу о роли женщины в обществе можно подойти по-новому. Почему Софья? Ведь у нее были две старшие сестры. Почему не Евдокия, почему не Марфа? Почему двадцатипятилетняя Софья? Евдокии тридцать. Потому что старшие сестры уже монашки, а из монастыря выхода нет. У русских царевен судьба крайне печальная. Замуж их не выдавали. Они, практически неизбежно, уходили в монастырь. Исключение, кажется, только сестра Алексея Михайловича, царевна Татьяна Михайловна. Она замужем никогда не была, но и в монастырь не ушла.

Отсюда вопрос. Могла Россия тогда обойтись без петровской реформы с ее диким кровопролитием?

Представим себе, что Федор Алексеевич процарствовал немножко дольше. Василий Осипович Ключевский писал по этому поводу: «Процарствуй Федор еще 10 – 15 лет, оставь по себе сына, и западная культура потекла бы к нам из Рима, а не из Амстердама». Следует обратить внимание на то, что старший брат Петра был в отличие от него прекрасно образованным человеком. И образованным вполне традиционно: риторика, грамматика. Обучал его не пьяница Никита Зотов, а сам Семен Полоцкий. Нраву он был гораздо более добродушного. Первая жена его, Агафья Грушевская, завела во дворе абсолютно западные порядки. О Федоре мы знаем, что он реформатор по замыслу. Но ведь замысел – это еще не осуществление.

Другая фигура: Василий Васильевич Голицын. О нем пишут, что он собирался завести себе регулярную армию и освободить крестьян. Получается на 170 раньше, чем это произошло на самом деле. Как освободить? В романе Алексея Толстого «Петр I» сказано об этом так. Голицын мечтает: «Надо у помещиков крестьян всех изъять, помещикам выплатить компенсацию денежную, а крестьян всех передать в ведение Специальной коллегии». Это была бы отмена крепостного права. Всё так, но источник очень скуден и не проверяем. Это единственное сообщение, побывавшего у Фёдора иностранца де Невилля. Правильно ли де Невилль понял, что ему говорил Фёдор, домыслил ли он для себя что-то? Этого мы уже никогда не узнаем, потому что перепроверить это решительно невозможно.

Я посоветую замечательную книгу. Она называется «Выбирая родную историю». О Петре пишет наш замечательный современник Игорь Курукин, историк очень академичный и очень сдержанный в формулировках. Тем не менее, он пишет следующее: «Приведший Петра к власти переворот, вопреки обычным представлениям, был не победой молодого реформатора над костным боярством, а консервативной реакцией на умеренно западническую политику Федора Алексеевича и Софьи».

Обратимся к книгам Александра Борисовича Каменского. Это тоже наш современник, руководитель Школы истории Высшей школы экономики. Он пишет: «Без радикальной реформы существовала угроза самому существованию России, как независимого государства». Россия к тому времени – многонациональное государство, протянувшееся от Днепра до Дальнего Востока. Перед российскими властями стояла важнейшая задача по удержанию этих огромных территорий. Не забывайте, что население России к моменту вступления на престол Петра I составляло двенадцать миллионов человек. Двенадцать миллионов на всю страну. Это меньше, чем в современной Москве. Значит, очень низкая плотность населения. Кроме того, Россия вела борьбу за выход к морю. Это ее так или иначе должно было столкнуть с Османской империей, а для борьбы с Османской империей даже Петру понадобились союзники. Поиск союзников – это отказ от изоляционизма. Чтобы союзничество было равным, а борьба с Турцией была успешной, тоже были необходимы очень серьезные внешние перемены. Между тем XVII век (да и XVI тоже) – это время, так называемой, военной революции.

Военная революция- это время, когда главная роль на поле боя переходит от тяжелой конницы к пехоте и артиллерии. При этом возрастает роль огнестрельного оружия, снижается роль традиционного дворянства, уничтожаются старые армии. Соответственно, усиливается самодержавная власть государей.  Но дело в том, что военная революция сама по себе – плод успешного экономического развития европейских стран, а Россия в то время не догоняла Европу, хотя XVII век, был успешным. Она все-таки от нее еще больше отставала. По сравнению с XVI веком это был подъем, но Европа шла еще быстрее. Отставание от Англии и даже Франции по уровню экономического развития составляло в то время порядка двухсот лет. Это много.

Вывод, который делали очень многие авторы, начиная с философа Владимира Соловьева. «Без петровской реформы России грозила участь Византии: утрата национального существования». Советскими и многими современными авторами эта точка зрения разделяется. В качестве подтверждения приводятся в пример походы Василия Васильевича Голицына на Крым, которые ничем не закончились. Во втором походе подошли к Перекопу (в первом даже не дошли). Постояли, посмотрели на укрепления и пошли восвояси, потому что штурмовать не умели. Всё это правда, но не вся правда. Дело в том, что крымские походы (успешными они были или не успешными) – это, экспансия не турецкая, а российская. Турция не выступала атакующей стороной. Турция была стороной обороняющейся. Более того, уже довольно долго к тому времени Крым был стороной обороняющейся.

Посмотрим общий итог этой войны, завершившейся Карловицким конгрессом. Россия получила не много: за ней закрепили Азов и Таганрог. Зато сколько потеряла Турция. Подолье вернулось к Польше. Венгрия, Темишоара и Трансильвания тоже ушли к Священной Римской империи. Морея (это Пелопоннес) досталась Венеции. Словению поделили Венеция и империя. В ситуации, когда Турция начинает терять владения, представить себе обширную турецкую экспансию в российские владения (например, на Украине) довольно сложно.

Остается открытым вопрос о том, могла ли Россия продолжать успешно развиваться без радикальной петровской реформы, или она действительно оказалась бы ввергнута в участь Византии?  Это принципиально для нашей оценки петровских реформ. Всё было бы все просто, если бы мы могли однозначно сказать: «Нет. Без петровской реформы никуда. Это был единственный способ спасти государство». Или: «Никакой надобности в такой ломке через колено не было. Страна могла бы развиваться успешно гораздо более спокойными способами в духе политики Федора Алексеевича». К сожалению или к счастью, такой определенности здесь нет и быть не может.

В сегодняшней лекции мы не будем говорить о тех преобразованиях, которые были проведены Петром в области системы государственного управления, взаимоотношений с церковью, экономики и прочего. Мы поговорили о предпосылках реформ, а теперь сразу перейдем к их итогам.

Итоги реформ.

Построим разговор таким образом, чтобы по каждой проблеме мы видели плюсы и минусы.

Прежде всего, закончилась война. Петр говорил: «Все дети в семь лет школу оканчивают, а наша школа троевременное время была, однако, так замечательно окончилась, что лучшего желать невозможно». Действительно, лучшего и желать трудно. Россия стала одной из мировых держав. Россия овладела Эстляндией, Ингрией, Лифляндией, а фактически и Курляндией. Это не формально, но фактически – да. Мы ведь смотрим на это как на безусловное достижение: расширение территорий (страна увеличилась).

А сейчас немного в сторону. Когда мы говорим о Ливонской войне, которую вел и проиграл Иван IV, как мы объясняем, зачем России понадобилась Ливонская война? Чтобы был выход к морю. Но дело в том, что это не имеет никакого отношения к действительности, потому что выход к морю у России к началу Ливонской войны был. Это та самая Ижорская земля, которую шведы потом будут называть Ингрией: устье Невы, Ям, Копорье, Ивангород. Современный историк Александр Ильич Филюшкин очень точно ставит вопрос о том, что речь шла вовсе не о выходе к морю, а о пошлинах, которые можно было взимать с крупных торговых городов: Риги, Ревеля, Пернова (Пярну). Можно спросить: «При чем здесь Ливонская война?» К началу Северной войны Ингрия была в руках Швеции. Это правильно, но она перешла в руки России никак не позднее 1704-го года. На этом, как вы понимаете, Северная война отнюдь не закончилась. Она не закончилась не только потому, что на утрату Ингрии был не согласен Карл XII, но и потому, что Россия на этом не собиралась останавливаться.

Эстляндия и Лифляндия. Когда заключался Северный союз, ни Лифляндия, ни Эстляндия не планировались как российские территории. Они должны были отойти к Августу II. Не к Польше, а к Августу II, саксонскому курфюрсту и королю Польши. Это независимо от того, будет ли он дальше польским королем. Но после Полтавы последовал Торуньский договор: 1710-й год. Здесь уже Эстляндия отходила к России, а Лифляндия – по-прежнему к Августу II. Но когда русские войска заняли Лифляндию, Петр ее Августу II не отдал. Мы даже сегодня привычно рассматриваем эти завоевания только со знаком плюс, хотя ни Эстония (Эстляндия), ни Латвия (Лифляндия, Курляндия) частью России не являются. Вот что по этому поводу пишет крупнейший современный историк петровской эпохи, петербуржец Евгений Викторович Анисимов: «Победы на поле брани соседствовали с подлинным культом военной силы, милитаризмом, военизацией гражданской жизни, сознания с навязыванием с помощью грубой силы своей воли другим народам, сколачиванием огромной империи, оформлением стереотипов имперского мышления, сохранившихся в общественном сознании и до сих пор». Хорошо бы это не упускать из виду.

Одно из крупнейших завоеваний Петра – это создание мощной, прекрасно оснащенной армии, которая стала одной из лучших в Европе. Это удалось во многом благодаря преодолению технической отсталости и созданию сильной тяжелой промышленности. По сути дела, благодаря проведению индустриализации. Термин «индустриализация» мы обычно относим к концу XIX и XX векам. Но в науке присутствует и термин «петровская индустриализация». Именно в этом отношении – в смысле промышленности и социально-экономических результатов – итоги петровских реформ, петровской модернизации самые противоречивые. Действительно, цифры огромные. До Петра в России была основана всего 21 мануфактура. Одновременно больше 15 вообще никогда не работали. Заканчивается петровское царствование: 221 мануфактура. За какие-то 30 лет рост в 11 раз. Это по числу мануфактур. По объему производств рост больше. Причем индустриализация коснулась не только тяжелой промышленности, но и легкой тоже. Это шляпные, канатные, суконные, полотняные, кожевенные и какие хотите заводы. В XVII веке российский экспорт был почти полностью сырьевым: лес, лён, пенька, пушнина. К концу петровского царствования на вывоз сырья приходится 27% экспорта (с долями). 72% (тоже с долями) на экспорт готовой продукции. Правда, готовой продукции в тогдашнем понимании: в основном это железо и парусина.

С другой стороны, масса минусов. Именно при Петре и благодаря Петру русская мануфактура окончательно стала крепостнической. Во времена Алексея Михайловича использовались параллельно труд подневольный и вольнонаемный. Кто работал? Разорившиеся ремесленники, разорившиеся торговцы, крестьяне, которые пошли на заработки. Среди них были и те, кого называли «вольными гулящими», то есть люди без определенных занятий. Были среди них и свободные по закону, и беглые. Рядом с ними работали каторжники (естественно, по принуждению). На вспомогательных работах (например, валка леса или обжиг руды) – крестьяне из приписных деревень. В общем, особых трудностей с поиском работников тогдашние мануфактуры не испытывали.

Что произошло при Петре. Резко вырос объем промышленности, число предприятий. С другой стороны, рекрутчина и подушная подать. Все это приводит к ужесточению сыска беглых. Беглых начинают забирать тотально, в том числе с заводов. Смотрите, управляющий сибирскими заводами пишет в Берг-коллегию: «Ежели повелено будет из Сибири пришлых старожилов всех на прежнее жилище выслать или помещикам отдавать, то в Сибири немного крестьян останется, а заводы будут пусты». Что делает в этой ситуации Петр? Печально знаменитый указ 1721-го года «О праве мануфактуристов покупать деревни к заводам». Это те самые крестьяне, которых потом будут называть посессионными. Они принадлежат не заводчику, а заводу. Их нельзя отдельно от заводов продавать, но по отношению к заводу это подневольный труд.

Академик Анна Михайловна Панкратова давным-давно писала, что «возможность брать в неволю не стимулировала заводчиков применять дорогостоящий вольнонаемный труд». В русской промышленности к концу петровского царствования его просто не стало. Оставалось, если я правильно помню, то ли 1%, то ли 3%. Ну давайте возьмем среднее – 2%. Эти 2% потом изживет Анна Иоанновна, когда объявит всех работающих на заводах по вольному найму «вечно отданными». Это доведение петровского законодательства до логической точки. Крепостнический характер русской мануфактуры связан не только с подневольным трудом, но еще и с другим. Вот заводчик покупает деревню. Он становится таким образом еще и землевладельцем. Очень любопытные данные за 1845-й год. Времена Елизаветы Петровны. Что мы видим. У Акинфия Демидова, крупнейшего заводчика в России, 22 завода. Заводы стоят 400.000 рублей (понятно, рубль был немножко другой, чем сейчас), вотчины – 200.000. То есть треть капитала не в заводах, а в земле. Но это Демидов. Другое семейство – Луганины. Тут совсем другое соотношение: заводы стоят 305.000 рублей, вотчины – 1 миллион двести тысяч.

Николай Иванович Павленко – патриарх отечественной исторической науки пишет: «Капитал, авансированный промышленниками на покупку крестьян, приносил доход феодального, а не капиталистического типа. Вплоть до 1719-го года (напоминаю, это издание Берг-привилегии) русская промышленность создавалась только казной. Расходовались колоссальные средства. Местным властям предписывалось «ни в чем препятствий не чинить, полностью содействовать». Да, были случаи приватизации заводов. Самый известный – это 1702-й год, передача Невьянского завода Никите Демидову, отцу Акинфия. Но это по личному знакомству (точнее даже сказать, приятельству) с царем. Есть известная легенда о том, как и почему они познакомились, но это исключение.

С 1719-го года политика приватизаций становится правилом. Причем казна передавала в частные руки, прежде всего, предприятия убыточные, малоэффективные. Тем самым она избавлялась от расходов на большой чиновный штат. При этом уже частная, а не государственная промышленность все равно была ориентирована не на удовлетворение запросов государства (армии в первую очередь), а не потребностей населения. Заводы передавались с условием. Больше того, даже по тем заводам, которые основывались на частные деньги (не передавались казной, а сам владелец построил с первого кирпича), все равно оговаривалось: «завод не возьмется у хозяина до тех пор, пока тот будет его содержать в добром здравии». Что такое «содержать завод в добром здравии»? Госзаказ выполнять. Как только госзаказ не выполняется, тут же завод конфискуется. Петр в этом смысле – абсолютно человек XVII века. «А такого-то за его вины послать на вечное житие в Пустозерск, а имение его и вотчины и все животы отписати на государя». Понимание понятия частной собственности до матушки Екатерины Алексеевны в России было фикцией.

Заводы передавались, как правило, не индивидуальному владельцу, а купеческой компании. Компания получала ссуды и льготы. Казна покупала у компании продукцию по завышенной цене и очень жестко контролировала. Выйти из компании купец уже не мог, потому что это значило противиться государевой воле. Записывали в компании, абсолютно не считаясь с желанием или нежеланием купеческого сословия. Надо понимать, что создание таких привилегированных компаний означало нарушение конкуренции. Известно, что к техническому прогрессу ведет только конкуренция, а отнюдь не монополия. Государство вмешивалось даже в сам производственный процесс. Например, фраза из петровского указа: «А кто будет делать юфти по-прежнему, тот будет сослан в каторгу и лишен всего имения». Что такое «делать юфти по-прежнему»? Выделывать кожу прежним способом. Известный факт, что Петр, таким образом, например, вмешался в поморское судостроение. Запретил строить традиционные карбасы. Архангелогородцы до сих пор в связи с этим поминают его недобрым словом.

Итак, итог петровской политики в области промышленности. Гигантский рывок. И неизбежное последующее отставание. В краткосрочной перспективе – великолепные результаты, в долгосрочной перспективе – увы. Стратегия, принесенная в жертву тактике.

Следующая проблема: фискальные (то есть налоговые) реформы. Одновременно в связи с этим изменения в социальной структуре. Во-первых, налогообложение колоссально выросло. Традиционная система налогообложения в России была посошной (не подворной, а посошной). Какова величина сохи? Это определить нельзя, потому что она в разных районах страны была совершенно разной. В 1679-м году при Федоре Алексеевиче посошное обложение было заменено подворным. Поэтому, когда мы читаем про то, что до Петра было подворное обложение – это так, но оно было очень недолго, потому что мужик оказался хитер. Люди стали сносить заборы и объединять по пять дворов в один. Соответственно, уклоняться от налогообложения. Тогда пришла гениальная идея подворное налогообложение заменить подушным.

Дальнейшее вы знаете: 1718-й год, проведение переписи. Тут же выясняется утайка душ. Первая ревизия и введение подушной подати на самом финале петровского царствования в 1724-м году. Дальше периодические ревизии, когда умершие вычеркиваются, родившиеся вписываются. Пока от ревизии до ревизии за родившегося между ними младенца не платится, а за помершего старика – вполне. Но это неизбежно. Но дело-то не в этом. Дело в том, что размер податей, лежавших на человеке, вырос примерно в два раза. 1 рубль 14 копеек, который взимался с посадского человека, и 74 копейки, которые взимались с барского крестьянина – это была огромная сумма, и налоги эти вели к постоянным недоимкам.

Современник анализирует результат этого петровского налогообложения: «Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении («призрение» – то есть забота), но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось, и уже то есть не без важного государственного вреда». Что значит «умалилось». Это значит, народ разбегается на все четыре стороны: кто в раскольнический скит, кто на Дон, откуда, как известно, выдачи нет. Правда, к 1721-м году с этим покончено. Уже оттуда выдача есть. Булавинское восстание позади. Кто вообще за границу. «Не без важного государственного вреда». Это цитата из текста 1721-го года, то есть до подушной. А с введением подушной стало еще хуже.

Но подушная не только увеличила тягость. Подушная изменила состав населения. В XVII веке дело шло к слиянию разных групп дворянства у служилых людей в единую дворянскую корпорацию. Так оно и получилось по Табели о рангах. Но только мелкие служилые люди в состав дворянства не вошли. Они составили особый разряд однодворцев, которые были положены в подушный оклад, и в дальнейшем вошли в состав государственных крестьян. Государственные крестьяне – это не только бывшие черносошные, но это еще и однодворцы. Подушную подать стали платить холопы. После Уложения положение холопов, как ни странно, было в чем-то лучше положения крепостных крестьян. Дело в том, что после смерти господина холоп имел право получить свободу. Теперь с введением подушной он этого права лишился. И холопство как особая категория просто исчезает, сливаясь с крестьянством.

Вернемся к рекрутской повинности. Рекрутчина имеет массу достоинств, только у нее есть один большой недостаток. Достоинства: рекрутчина позволяла быстро и дешево создать сравнительно массовую однородную в языковом отношении, в конфессиональном отношении армию. По сравнению с наемной армией, она была, конечно, гораздо дешевле. Да, понятно, она не позволяла быстро развернуть армию, увеличить ее в случае войны. Но ведь этого же и наемная армия не позволяла. А всеобщей воинской обязанности тогда не было нигде.

Но я имею в виду другой недостаток. Служили пожизненно, не двадцать пять лет. Двадцать пять будут служить при Николае. Отсюда и выражение «николаевские солдаты» – это те, кто уже отслужил. У Константина Симонова в поэме «Суворов»: «Вместо бани парной, родного дома и жены, со старой девою – казармой они навек обручены». Это я к тому, что историки XIX века, по крайней мере, считали, что крепостное право окончательно сформировалось отнюдь не с введением Уложения и бессрочного сыска, а с введением рекрутчины и подушной подати. Дело в том, что европейцы, они были не глупее, но ни в одной европейской стране рекрутскую систему нельзя было ввести. Потому что только раба можно вот так вот выдернуть, пересадить и обречь на вечную солдатчину. А свободного человека – извините.

А теперь еще некоторые цифры. С начала петровского царствования с 1689-го года (то есть когда он начинает царствовать реально) и до 1710-го только помещикам роздано 43 тыс. дворов. Это примерно 175 тыс. душ. Это процесс, который продолжается. Правда, окончательно рабством крепостное право станет не при Петре, а после Петра, когда в 1730-е годы при Анне Иоанновне крестьян начнут продавать без земли, поодиночке, разрывая семьи. Вот тогда это станет рабством. Но заложено для этого всё при Петре.

Перепись поставила вне закона вольных и гулящих. Что остается им делать? Бежать. В бегах к концу царствования Петра Великого находилось 200 тыс. человек. И это в стране с 12-ю млн населения. Крестьянин не мог передвигаться без паспорта. Где он не мог передвигаться без паспорта? А нигде: дальше тридцати верст от родной деревни. Паспорт выдавался на срок не более трех лет. Беспаспортный считался беглым со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде выдворения, в лучшем случае, на родину, а в худшем – на каторгу.

Соответственно, весь петровский период – это сплошные бунты. Астраханское восстание 1705 – 1706-х годов. Булавинское восстание 1707 – 1708-х годов. Было еще Башкирское восстание с 1705-го по 1711-й год. Тарский бунт в Сибири в 1722-м году (это в районе Тобольска). Кроме того, колоссальный, невиданный никогда прежде рост разбоев, потому что люди просто уходят в лес и живут кистенем.

Изменяется социальная структура. Она во многом становится более однородной. За исключением однодворцев, например. Остальные групп служилых по отечеству сливаются в дворянство. Тем более есть Табель о рангах. По этой Табели идет, так сказать, единый карьерный рост. Действительно отменяются пережитки местничества. Само-то местничество, отменили в 1682-м году, но местнические споры еще случались.

Теперь способный, энергичный, упрямый человек действительно может из низов выслужиться и достичь высот. Но проблема состоит в том, что дворянство так и не стало полноценным сословием. Дело в том, что все эти будущие сословия стали в еще большей степени, чем прежде, зависимы от государства. Сословное самоуправление и, вообще, сословное строительство никогда не были целью Петра. Он вообще никогда не задумывался о том, чтобы подданным давать какие-то права. Он за подданными признавал только обязанности. Но без сословных прав, без сословного самоуправления настоящих сословий не бывает. Поэтому в полном смысле слова создательницей сословий в России выступит Екатерина Великая. Государство, которое строил Петр, было регулярным. У Евгения Викторовича Анисимова в книге, которая называется «Время петровских реформ», целая глава называется «Полиция есть душа гражданства». Регулярное государство – это государство, основанное на строжайшем подчинении.

А теперь поставьте себя на место дворянина. Вроде бы мы говорим, это господствующее сословие, привилегированное. Но ведь жить-то дворянину при Петре Великом стало совсем невозможно. Дворяне, так же, как и податные сословия, служить должны были пожизненно, но только поголовно. И раньше служили пожизненно. Но раньше служба как проходила? Кончился поход, я поехал в деревню. Потом меня раз в несколько лет вызвали на смотр. Ну, обругали на смотру за то, что у меня сбруя нехороша и лошадь заморена. Тем всё и кончилось. А теперь? Теперь я в свое имение лет десять подряд попасть не могу, потому что я в казарме с солдатами. Либо отправляй туда, в деревню, жену и живи без семьи, либо передавай имение управляющему и надейся, что он тебя не обворует. А он обворует, конечно.

Поэтому историки петровского времени говорят о том, что называть дворянство петровского времени господствующим привилегированным сословием можно лишь по недоразумению. Это такое же служилое сословие, или такая же служилая социальная группа, как и все остальные. Но только есть одно отличие. Отличие это в том, что раб государя сам владеет рабами. Это принципиальное отличие. Главная привилегия – это владение душами. Высокий социальный статус связан именно с этим. Это очень сильно, конечно, влияло на дворянское сознание. Вот это рабо- или душевладение. Осознают, что это недопустимо, что это плохо, что это неприлично, только те, кого мы знаем под именем декабристов, или, в крайнем случае, их родители.

Вот эпизод, относящийся к первым годам XIX века. 1809-й год, если точно. Два мальчика, проучившиеся несколько лет во Франции в иезуитском колледже, возвращаются домой в Россию, потому что отношения обострились, и надо их забирать. Мать за ними приехала, они едут. На границе России она приказывает остановить карету, отходит с детьми в сторону, чтобы прислуга не слышала, и говорит: «Дети, я должна сказать вам ужасную вещь. В России вы найдете то, чего и не чаяли. В России вы найдете рабов». Мальчиков зовут: старшего Матвей, младшего Сергей – Муравьевы-Апостолы.  Вот это те родители, которые, начитавшись Руссо, уже стали осознавать, что владеть рабами дурно. А деды этого еще не понимали.

Заметьте, разница между рабовладением российским и рабовладением американским была, главным образом, в одном. Плантатор американский мог оправдываться тем, что «проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих». Это цитата из Библии. Хамитские народы – африканцы. Так Господь заповедал. А русский мужик и русский дворянин, с одним цветом кожи, с одним языком, братья по вере. Тут этим не оправдаешься. Наконец, еще одно влияние крепостного права. Это влияние на тех, кто крепостными не владел, но очень хотел. Это влияние на третье сословие.

Промышленники могли теперь покупать деревни. Не себе – заводу. Но ведь хочется-то и себе тоже. В результате, у русской буржуазии того корпоративного буржуазного сознания, которое возникло в Европе, так и не появилось. С этим потом столкнется Екатерина Великая. Если купечество, скажем, во Франции заявляет о своих претензиях королю, дворянству, выступает против сословных привилегий, то русское купечество хочет одного: получить дворянские привилегии. Кстати, очень многие так и поступали: покупали землю, получали титулы и, добившись этого, очень быстро переставали быть купцами-мануфактуристами, а становились землевладельцами.

Но есть два ярчайших примера: Строгановы и Демидовы. У Демидовых заводы остались, но все-таки они по образу жизни далеко не заводчики. Это старая история связанная с Демидовыми. Когда Акинфий стал сыновей ругать за неподобающий образ жизни – гульба, щегольство, мотовство – сын ответил: «Так мне, батюшка, и нельзя по-другому жить. Вы-то были сын мужика, а я сын русского графа».

Дальше еще одно очень важное петровское завоевание – европеизация управления. Конечно, приказная система была архаичной, заменена гораздо более динамичной системой – сенатской, коллежской. То же самое относится к замене воевод губернаторами. Всё это основано на принципах камерализма.

Принцип камерализма, напоминаю, – это четкое разделение обязанностей, персональная отчетность, журналы входящих-исходящих бумаг. Чего же этого не было в приказах. Отсюда была великая знаменитая приказная волокита, когда можно было дело просто потерять и годами его искать. Всё так.

Но была оборотная сторона. 1715-й год. В центральном аппарате приказных людей около 1400, а в 1721-м году – 3100. Иначе говоря, стремительно, в разы растет бюрократический аппарат. Плюс к этому легендарная, небывалая в России (ни до, ни после) коррупция. В окружении Петра Великого были только два человека, которые не воровали (не считая его самого, конечно). Это великий и ужасный князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский – вот он не воровал, и Павел Иванович Ягужинский. У них свои пороки были. Ромодановский был садист покруче Петра Великого, а Ягужинский был алкоголик. Но красть не крали. Зато, как крал Меншиков! А как крал обер-фискал Нестеров! Легенды!

Почему такая коррупция? Во-первых, понятно: отсутствие контроля, кроме как со стороны царя. Но дело не только в этом. Вторая причина. Приведу довольно рискованную аналогию. Когда мужик из деревни переселялся на городскую окраину в слободу – вот тут он часто пускался в такой разгул, какого в деревне быть не могло. Почему? Потому что там соседи, с которыми рос, там община, там ты всё время на глазах. Нехорошо, неприлично. Никогда деревня так не пила, как городская слобода. Читайте Глеба Успенского «Нравы Растеряевой улицы». Замечательная книга. То же самое и здесь. Прежняя мировоззренческая система распалась, новая не создана. Знаете, что-то в духе «Бога нет, всё позволено».

Кроме того, поощрение Петром в качестве противовеса коррупции системы доносов, на самом деле, вело тоже к разрушению традиционной морали. Ведь Пётр, во-первых, создал фискалитет, то есть институт профессиональных доносчиков. Во-вторых, поощрял доносы обычных подданных.

Донос, на самом деле, предписывался. Вот замечательный текст: «Буде кто, видя означенных злодеев, явно что злое в народе рассеивающих, или ведая, что таковое зло тайно они производят, их не поймает или о том не известит, и в том от кого изобличен будет, и за это учинена будет смертная казнь без всякого пощадения. Движимое и недвижимое их имение – всё будет взято на Его Императорское Величество». 1712-й год. Очень странный документ. Думаю, что здесь что-то переврано: или дата, или текст, потому что никакого Императорского Величества в 1712-м году по понятным причинам быть не могло. Но вот цитата такова. Что такое зло? Это какое такое зло? Злом признаны любые слова (слова, не дела), ставящие под сомнение действия или даже намерения верховной власти. Почему? А потому, что Его Величество – есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу давать не должен.

В результате, донос стал повседневным явлением, вплоть до екатерининского времени. Причем, о чем доносили. Вот человек не стал пить за здоровье государя, а паче того, государыни. Только при Екатерине Великой, которая сама, в общем, не склонна была к избыточному употреблению, было сказано, что «непитие бокала за государево здоровье не считать преступлением, потому как от многих питий никакой пользы, кроме вреда, не бывает». Вот кто-то спьяну, развязав язык, что-то такое брякнул насчет того, что «Её Императорское Величество с Бироном блудно живет». Ну, значит, «язык урезати, уши обрубить и в Сибирь навечно». Ну, еще кнутом сколько-то ударов.

Кстати, о кнуте. Что такое кнут? Сыромятная кожа, толщиной в мужскую руку, трехгранный. Грани затачивались. Хороший палач со второго удара пересекал человека до хребта, а с третьего мог убить кнутом. Вроде оно и не смертная казнь. Пытка – не пытка. Если на дыбе, то пытка, а если без дыбы…В основном, 90% всех доносов – это о непристойных словах, а, проще говоря, о пьяной болтовне. Но доносить обязан и священник. Священник, не донесший об антигосударственных замыслах, узнанных им на исповеди, подлежал смертной казни. Как это сказалось на авторитете православной церкви? Он просто рухнул.

Подведем общий итог.

Евгений Викторович Анисимов в той монографии «Время петровских реформ» пишет: «Петровская эпоха – это время основания тоталитарного государства, яркой проповеди и внедрения в массовое сознание культа сильной личности, культа вождя, отца нации, учителя народа. Время запуска «вечного двигателя» отечественной бюрократической машины, работающей по своим, чуждым обществу законам и до сих пор. Это всеобъемлющая система контроля паспортного режима, фискальства и доносительства. Это страх, индифферентность, социальное иждивенчество, внешняя и внутренняя несвобода личности».

К этому надо добавить, что Петр был человек патологически жестокий. Он в этом отношении, в общем, ничем не отличается от царя Ивана. Он лично рубил головы, он лично пытал. К примеру судьба царевича Алексея. Каким бы он ни был, но Петр отдал приказание сына пытать и тайно убить.

А вот такая маленькая подробность. Когда после подавления стрелецкого бунта казнили стрельцов, то Петр приказал выкопать из могилы гроб Ивана Михайловича Милославского – главы дома Милославских, дядьки Софьи. Принести его туда, где осуществлялась казнь, поставить открытый гроб под плаху с тем, чтобы кровь стрельцов, которым рубили головы, лилась в гроб Милославского. Это что, как не патология?

Последнее, о чем, наверное, стоит говорить – преобразование в духовной сфере. Колоссальные завоевания. Светская литература. Ее просто до Петра не было (если не считать сатирических повестей типа «Повесть о Ерше» или «О Шемякином суде»). Но, эти преобразования коснулись узкой прослойки верхушки общества. Они не затронули массы. Как они осуществлялись, мы знаем. Представьте себе, что человека, который одет не по той моде (скажем, у него платье слишком длинное), на улице ставят на колени (при публике), и ему это платье овечьими ножницами обстригают. С шубами и кафтанами именно так делалось.

Можно, конечно, умиляться тому, что на смену долгополым боярским шубам пришла удобная одежда, в которой можно было работать. Но только это не так. В шубе никто не работал. В шубе за пиршественным столом сидят, а работают в кафтане и полушубке. Так мужик работал в кафтане и полушубке и в начале XX века. Ему это традиционное русское платье не мешало.

Мы сравниваем одежду рабочую с шубой с длинными рукавами с одеждой парадной. Так тоже можно. Но только лес валить в кафтане мужицком всё же удобнее, чем в камзоле и кюлотах. Так что эта новая одежда никакого отношения к удобству не имела. Она имела отношение только к одному: к абсолютной ненависти Петра к костной русской старине, которая для него была связана со стрелецким бунтом 1682-го года, когда он нагляделся на эти ужасы.

То, что коснулось это только узкой прослойки, привело к жуткой, непреодолимой культурной пропасти. Когда всякий, одетый в европейское платье, казался барином, иноземцем, врагом. Об этом еще Чернышевский писал в «Письмах без адреса» в 1861-м году: «Народ не делает различия между людьми, одетыми в европейское платье. Он стал бы их уничтожать без разбору».

Не думаю, чтобы в какой-то еще литературе, кроме русской, была возможна знаменитая гоголевская сцена. Когда бричка зацепляется за встречную бричку, и Селифан со встречным кучером решают, как брички расцеплять, и при этом беседуют, а баре их не понимают. Это какой-то совершенно загадочный, состоящий для барского уха из одних междометий, язык. Такой культурной пропасти не было ни во Франции, ни в Англии, ни в Германии – нигде. А в России она была. Если у Гоголя это пропасть между барином и мужиком, то в 1870-х годах это будет такая же пропасть между мужиком и студентом. Образованный будет сразу для народа чужаком. Вспомните «хождение в народ» – вот оно. Тоже петровские дела.

Теперь хочу обратить ваше внимание на совершенно замечательную цитату Ключевского, которую мне буквально на днях подсказали. Я ее сам не нашел. Ключевский, оказывается, написал так: «Петр хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, трудился свободно и творчески». Но оказалось, что так не бывает. Петру не нужны были никакие европейские идеи. Петру нужно было из Европы взять чисто техническую сторону.

Когда он побывал в Англии, он облазил всё: верфи, заводы, монетные дворы, обсерваторию. Всем восхищался. Только одно учреждение он посетить посетил, а зачем оно нужно, так и не понял. Об этом говорил, что: «Что-то такое несообразное». Это – Палата общин. Войти в Палату общин он так и не согласился. С крыши через слуховое окно наблюдал – но чего там происходит, ему было невдомёк.

Понимаете, чтобы водили корабли, чтобы плавили металл, чтобы служили верой и правдой и чтобы при этом никакие европейские идеи не взять – так не бывает.

Петр I умер в 1725-м году. Всего пять лет – и та самая, созданная им верхушка русского дворянства потребует ограничения самодержавия. Ведь это же не только «затейка верховников». «Верховники» – бог с ними. Они, понятно, заботились о себе любимых. Но ведь ни одного же проекта (а их известно больше десяти.) не было с восстановлением самодержавия в полном объеме. А всё были проекты создания дворянского представительства. Вот этого Петр не предвидел... Этот парадокс. Петровские реформы были ужесточением несвободы, и они же породили тех людей, которые этой свободы потребовали.

У любимого моего автора Н. Я. Эйдельмана есть замечательные слова: «Два непоротых дворянских поколения. Без них и Пушкин был бы не Пушкин, и Лунин – не Лунин». Верно. Абсолютно верно.

Но как это ни парадоксально, но и без петровской европеизирующей идеи «Пушкин был бы не Пушкин и Лунин – не Лунин».

Я начал Погодиным, а потом Алексеем Толстым. Алексеем Толстым и закончу.

Царь Петр любил порядок почти как царь Иван.
И также был несладок, порой бывал и пьян.
Он молвил: «Мне вас жалко, вы сгинете вконец,
Но у меня есть палка. И я вам всем отец!
Но это, впрочем, в шутку, Петра я не виню,
Больному дать желудку полезно ревеню.
Хотя силен уж очень был, может быть, прием,
А всё ж довольно прочен порядок стал при нём.

Остается нам в качестве финала открытый вопрос. Действительно этот желудок был так уж болен? Действительно ли требовался такой ревень, который на самом деле, представляет собой потоки крови?

 

HTML-код 940
HTML-код 940
Читать расшифровку

Открытый урок Леонида Кацвы

Екатерина II: от деспотизма к сословному обществу»

Период правления Екатерины II можно охарактеризовать не столько «от деспотизма к сословному обществу», сколько «от деспотии к сословной монархии».

Екатерина очень подчеркивала свою преемственность по отношению к Петру.  Как вы прекрасно знаете, она не имела никакого отношения к российской династии. На трон взошла как супруга Петра III, свергнув мужа, и не допустив сына к царствованию. Так что царствовала она долгие годы сама, не имея законных прав на престол, поэтому ей была чрезвычайно важна преемственность.

Павел же терпеть не мог мать. Вступив на престол, он приказал написать на постаменте другого памятника Петру I, воздвигнутого уже при нем, «Прадеду от правнука», демонстрируя, что это он потомок Петра, а матушка тут не при делах.

Между двумя российскими реформаторами – Петром Великим и Екатериной Великой – действительно много общего и по характеру, и по преобразованиям. Только вот различий не в пример больше.

Что можно выделить в качестве общего? Совершенно удивительную работоспособность!

О том, насколько неутомим и энергичен был Петр Великий, сейчас говорить не будем.  Что касается Екатерины, то она, в отличие от Петра, не академик, не герой, не мореплаватель и не плотник. В то же время именно о ней была написана знаменитая фраза: «Для Екатерины жить смолоду значило работать». Больше ни о ком из русских самодержцев ничего подобного сказать нельзя.

XVIII век – век женского правления. В отличие от своих предшественниц на троне – Екатерины I, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны – Екатерина каждодневно лично вникала во все тонкости государственного управления.

Все хорошо знают, что у Екатерины было невиданное количество фаворитов, но никто из них, за исключением Григория Потемкина и отчасти Григория Григорьевича Орлова, никакого влияния на государственные дела не оказывал.

Когда Потемкин умер, Екатерина написала: «Это был мой сподвижник, мой ученик». Да, он был ученик, а реальное правление она всегда держала в своих руках.

Так же как и Петр, Екатерина всегда стремилась к единообразию порядков в своем государстве. Увы, в особенности это коснулось Украины. На Украине Екатерина заслуженно не пользуется любовью.

Об Украине и Мазепе можно говорить много и отдельно. Это в России он изменник, а на Украине он закономерно борец за независимость. После перехода Мазепы на сторону шведов, после разорения Батурина, Петр разрешил-таки избрать нового гетмана.

Иван Ильич Скоропадский оставался гетманом вплоть до своей смерти в 1722-м году.  Следующий гетман был избран только в 1727-м. Это был Данило Апостол. Он оставался гетманом до 1734-го года. После того как он умер гетманство было отменено.

Его восстановила Елизавета Петровна для брата своего любимца – для Кирилла Григорьевича Разумовского. Он был человек очень трезвого ума, поэтому о себе говорил: «Я гетман опереточный. Последний настоящий гетман был Иван Степанович Мазепа».

В 1764-м году Екатерина окончательно отменила гетманство. Разумовский получил отставку. На Украину был направлен в качестве генерал-губернатора Петр Румянцев.  Императрица объяснила свое решение следующим образом: «Сии провинции надлежит привести к тому, чтобы они обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу».

Тут сказалось не совсем свободное владение русским языком немки пор происхождению, поэтому русская поговорка «сколько волка ни корми, он все в лес глядит», у нее трансформировалась в такую странную форму – «чтобы они перестали глядеть, как волки в лесу».

Централизаторская, унификаторская политика по отношению к Украине продолжается и в дальнейшем.  Когда проводилась губернская реформа, это в самом жестком варианте коснулось и Украины. В частности, была разрушена и уничтожена Запорожская Сечь.

Последний кошевой атаман Запорожья – Петр Иванович Калнышевский. Он был отправлен в заключение на Соловки.  Прошу обратить внимание на даты его жизни. Человек пожил неплохо. Он родился в 1692-м году, а умер в 1803-м. Как говорится, дай нам Бог каждому прожить 111 лет. При этом он провел долгие годы в каменном мешке на Соловках.

Выйдя на свободу, он остался доживать там же на Соловках, потому что возвращаться ему было уже некуда, тем более он почти ослеп. Правда, в отличие от других Соловецких заключенных он получил разрешение за свой счет покупать провиант. Видимо, это его поддержало этого человека богатырского здоровья.

Еще через восемь лет после разрушения Сечи, в 1783-м году, на Украину было распространено крепостное право. Украинским крестьянам запретили переходить от одного владельца к другому. Единственная льгота для Украины была сохранена - украинских крестьян было запрещено продавать без земли.

Широко известно, что Павел старался разрушить всё, что мог, из сделанного Екатериной. Когда ему задали вопрос, разрешать ли продажу крестьян на Украине без земли, он написал такую решительную и короткую резолюцию: «Без земли не продавать». Так что рабство как форма крепостного права Украины не коснулось.

Екатерина продолжила церковную политику Петра. При нем было уничтожено патриаршество. Церковь по сути дела стала государственным учреждением. Екатерина, придя к власти в 1762-м году, в 1764-м провела секуляризацию.

То, что неудачно пытался сделать ее незадачливый супруг Петр III, и что она сразу же отменила, вступив на трон, осуществилось через два года, когда стало понятно, что обстановка спокойная:

  • Монастыри были лишены принадлежавших им земель. 
  • Духовенство переведено на казенное жалованье. То есть самостоятельных источников дохода церковь (духовенство) лишилась. 
  • Монастырские земли перешли в ведение Коллегии экономии.

Свыше 900.000 крестьян, которые прежде были монастырскими, стали теперь называться экономическими крестьянами. Кстати, и волнения прекратились, потому что положение монастырских крестьян было хуже, чем помещичьих, и они очень стремились к переходу в государственные.

Сами монастыри были разделены на категории. Самые привилегированные и крупные стали именоваться лаврами. В империи было четыре лавры:

  • Александро-Невская (столичная); 
  • Троице-Сергиева (подмосковная); 
  • Киево-Печерская (Украина); 
  • Почаевская (Украина).

Сравнительно неплохо обеспечивались так называемые «первоклассные» монастыри. Во «второклассных» и «третьеклассных» монастырях монашеская жизнь была, мягко говоря, скромна.

Множество монастырей оказались вообще за штатом. Например, на великорусской территории к 1764-му году было 954 монастыря. Из них 569 вообще были закрыты. 161 оказался за штатом. То есть они казенного содержания не получали, и монахи там буквально нищенствовали.

Когда все духовенство оказалось просто на государственном жалованье, процесс превращения священнослужителей в разряд чиновников, а церкви в государственное учреждение был завершен.

Пожалуй, на этом о сходстве двух реформаторов мы разговор и закончим, тем более различий было гораздо больше.

Начнем с того, что Петр – человек какой-то неограниченной жестокости и фантастической мстительности. Любой, кто когда-либо проявил хотя бы минимальное сомнение в его правоте, в его полномочиях обязательно оказывался потом в застенке. Проходил через пытку и мучительную казнь.

Что касается Екатерины, то ей мстительность была абсолютно чужда, что проявилось сразу с начала ее царствования.

Один из самых активных участников заговора и переворота, свергшего Петра III, Никита Иванович Панин.  Царица отказалась быть регентшей при его воспитаннике. Он был воспитателем Павла. В случае если бы Павел становился императором, а императрица регентшей, Панин, несомненно, получал бы множество преференций.

Он выдвинул идею создания Императорского совета, который должен получить широкие полномочия. Составить его должны шесть (в крайнем случае, восемь) высших сановников, что чрезвычайно напоминает историю с верховниками. Панин объяснял свои предложения следующим замечательным образом: «Может ли хозяин управить своим домом, когда он добрым разделением своего домоводства не установит прежде добрый порядок».

Дальше события развиваются так - Екатерина подписывает проект указа о создании Императорского совета. То есть та же аристократическая конституция, что и 32 года назад. Но затем, убедившись, что никакой опоры у Никиты Ивановича нет, Екатерина точно так же, как Анна Иоанновна, проект указа «надрала» и осталась самодержицей. Удивительное совпадение двух историй!

После того как Анна Иоанновна взошла на престол, Долгорукие сначала попали в крепость, а потом на колесо. Никто из них, за исключением фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукого, в живых не остался, а он долгие годы провел в крепости. Что же касается Панина, то он не только попал в ссылку или крепость – он даже не лишился должности воспитателя наследника, но оставался одновременно руководителем русской внешней политики.

Но и теперь он не унялся! Где-то на рубеже 1773 – 1774-го годов, когда Павел достигает совершеннолетия, Панин вместе со своим братом, генералом Петром Паниным, знаменитой княгиней Екатериной Романовной Дашковой и еще несколькими сановниками, в числе которых был секретарь Панина –Денис Иванович Фонвизин, составил проект Конституции. Они предполагали свергнуть Екатерину и возвести на престол достигшего совершеннолетия Павла, который бы и подписал такую аристократическую Конституцию.

Екатерина узнала об этом и потребовала у Павла список заговорщиков. Павел ей этот список отдал. Она его демонстративно, не читая, швырнула в камин. Правда, один из ее биографов пишет, что она и так всех их поименно к тому времени знала по полицейским каналам. Но ведь опять никто не пострадал! Панин лишился должности воспитателя наследника, ну так и воспитатель совершеннолетнему не положен, а руководителем внешнеполитического ведомства он остался.

Это совершенно удивительная снисходительность в сравнении с петровской жестокостью. Это различие характеров. Они были по-разному воспитаны. В конце концов, Петр человек российского XVII века, а Екатерина живет на полстолетия позже. Кроме того, за ней все-таки европейское воспитание.

Различие между ними гораздо глубже, чем кажется. Идеал Петра – это так называемое регулярное государство: «Душа гражданства есть полиция». Это регулярное государство основано на не рассуждающем повиновении. Один только монарх знает, в чем заключается общее благо. Много и справедливо писали о том, что Петр все время подчеркивал, что он «служит России».

Помните, знаменитая речь перед Полтавой: «Не о Петре думайте, но о России». Но когда он присягу придумывал, порядок в ней следующий: «Здравствуй тот, кто любит Бога, меня и Отечество». Все-таки Отечество на третьем месте.

Петр, конечно, тиран, но другой тиран, нежели Иван IV, потому что у Ивана никакой идеи общего блага нет, а у Петра она есть. Тем не менее, благо отдельного человека для него не значит ничего. Есть благо общее – это благо государства. Даже не страны, я подчеркиваю, а государства. Отдельный человек – это несуществующая величина.

Было еще далеко до 1945-го года, когда товарищ Сталин произнес знаменитые слова о «людях-винтиках». Он причем похвалить хотел. «Винтики, которые держат всю машину». Но при этом отдельный винтик всегда взаимозаменяем. Его можно за ненадобностью и выкинуть.

У Екатерины было совсем другое представление. Она воспитана на книгах просветителей, причем, со многими из них она непрерывно переписывается. Вольтер, Дидро, Грим, Д'Аламбер – это ее постоянные корреспонденты. В идеологии же Просвещения важнейшее место занимает идея естественного права, которое у человека нельзя отнять.

Екатерина еще не взошла на престол, она еще жена наследника престола, вот выдержки из ее письма: «Власть без народного доверия ничего не значит для того, кто хочет быть любимым и славным. Этого легко достигнуть. Примите за правило ваших действий благо народа и справедливость, неразлучные друг с другом. Свобода – душа всех вещей. Без тебя все мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, а не рабов». Мы не говорим сейчас так, как говорили в XVIII веке. Речь середины XVIII столетия кажется нам напыщенной. Но дело в том, что эти слова, судя по всему, предназначавшиеся для себя, а не для постороннего читателя, действительно отражали ее умонастроения.

Конечно, она была честолюбива. Она очень хотела создать о себе и об управляемой ею стране хорошее впечатление. Когда ею восхищался Вольтер, которым зачитывалась вся тогдашняя Европа, ей это льстило, хотя Императрица ему писала заведомую неправду. Например, она пишет: «Налоги наши так необременительны, что любой русский крестьянин по воскресеньям может иметь курицу в супе, если захочет». Но природное чувство юмора (а оно у нее было хорошо развито) ей все-таки не изменило, потому что она после этого делает приписку (по-моему, демонстративную): «Но в последнее время они начали предпочитать индюшек курам». Это Россия, XVIII век. Индюшки! Очевидно, она дурачится. Понял Вольтер, что она дурачится, или принял это за чистую монету, я сказать не могу, но то, что она дурачится, для меня очевидно.

Екатерина воспринимала благо государства по-другому, нежели Петр. Для нее главное – это благо подданных, которые в этом государстве проживают. Будут благоденствовать люди – будет благоденствовать государство.

Обратите внимание, что она, как и Петр, рассуждает в логике века рационализма. Мы сегодня понимаем, что идеал недостижим. Нет, наверное, государства, где бы люди сказали: «Мы живем в райских условиях. Все вокруг прекрасно. Ничто не нуждается в переменах». Нет такого, а людям XVIII века казалось, что это вполне достижимо. Нужно только на разумных основаниях, то есть на основе разумных законов, перестроить жизнь (прежде всего, добиться, чтобы эти разумные законы честно выполняли чиновники), и все будет прекрасно.

Россия в 1760-х годах XVIII века все еще формально продолжает жить по Соборному уложению 1649-го года. Петр собирался новое Уложение принять. Не вышло – руки не дошли. Елизавета Петровна пыталась новое Уложение принять, но не успела, хотя проект Уложения уже был написан.

Между тем, уложение 1649-го года безнадежно устарело. Оно было написано в логике памятников, которые называют «Что тебе за это будет?». Такое казуистичное право. Таким был «Судебник», такой в какой-то мере была «Русская Правда» -  эти юридические документы, не провозглашающие основных правовых принципов, стареют достаточно быстро.

Первая половина XVIII века – это Петровская эпоха. Колоссальное количество новых документов принято, поэтому правовая система приобрела вид совершеннейшего хаоса.Екатерина, как и ее предшественники, собирается созывать Уложенную комиссию. Но главное то, что она сама берется за перо и на протяжении 1764 – 1766-го годов сочиняет так называемый Наказ депутатам.

Как она говорила: «Для своего Наказа  я «обобрала» маркиза Монтескье». Сама она творцом нового права, конечно, не была, но посмотрите, что она отобрала для «Наказа»:

  • «Цель власти не в том, чтобы у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направить к получению самого большего ото всех добра». 
  • «Для введения лучших законов потребно умы людские к тому приуготовить». 
  • «Государь есть самодержавный; ибо никакая другая, как только соединенная в его особе, власть не может действовать сходно с пространством толь великого государства». 

Обратите внимание, это чистый Монтескье, потому что он писал: «Для такой страны как Франция уместна конституционная монархия, а для такой страны как Россия уместна неограниченная монархия, потому что просторы велики, и решения надо принимать быстро».

  • «Вольность есть право, все то делать, что законы позволяют». 

Для нас это банальность, а для людей XVIII века – открытие, потому что еще при Анне Иоанновне и в какой-то мере при Елизавете Петровне был обратный принцип: вольность – это все то, что в законе специально разрешено. А у нее законы позволяют все, что не запрещено.

  • «Равенство граждан состоит в том, чтобы все подвержены были одним и тем же законам». 

Это середина XVIII века, Россия крепостническая.

  • «Человека не можно почитать виновным прежде приговора судейского. И законы его не могут лишить защиты прежде, нежели доказано будет, что он нарушил оные». 
  • «Человек, бывший под стражей и потом оправдавшийся, не должен через то подлежать никакому бесчестию». 

Это называется презумпцией невиновности.

  • «Приложить должно более старания к тому, чтобы вселить узаконениями добрые нравы, нежели привести дух граждан в уныние казнями». 

Идея актуальная и поныне.

  • «Самое надлежащее обуздание от преступлений есть не строгость наказания, но когда люди доподлинно знают, что преступающий законы непременно будет наказан». 

Сегодня юристы доказывают с пеной у рта – не жестокость наказания ведет к сокращению преступности, а его неотвратимость. Екатерина заговорила об этом в середине XVIII столетия.

А теперь самое мною любимое.

  • «Законы суть особенные и точные установления законоположника; а нравы и обычаи суть установления всего вообще народа. 
  • Когда надобно сделать перемену в народе великую к великому оного добру, надлежит законами то переменять, что учреждено законами, и то переменять обычаями, что обычаями введено. Весьма худая та политика, которая переделывает то законами, что надлежит переменять обычаями». 

Это поразительный текст. Петр Великий обычаи ломал через колено, вводя законы. Достаточно вспомнить, что законом было предписано «курить табак, платье носить немецкое или голландское, а русского ни в коем случае не носить», и много чего еще.

Это нас возвращает к более ранней цитате: «Надлежит для введения лучших законов  умы людские к тому приуготовить».

Это смешно звучит, но Наказ Екатерины во многих европейских странах  был запрещен к распространению. Отчасти за это Екатерина так ненавидела Бурбонов. Когда они были свергнуты, она высказывалась в том смысле, что «я их предупреждала».

Никита Иванович Панин назвал Наказ «аксиомой, способной опрокинуть стены». Красиво сказано, согласитесь.

Но Наказ ведь не только в Европе вызвал возражения. Он вызвал возражения и у подданных самой самодержавной императрицы, особенно оно касалось крестьянского вопроса. Екатерина приступила к нему не в раз, даже еще до начала составления документа, только вступив на престол, издала несколько законов, которые вроде бы подтверждали принадлежность крестьян помещикам.

Даже предоставила помещикам право ссылать своих крестьян в Сибирь не только в ссылку (на поселение), как было сделано еще при Елизавете, но и на каторгу. Это закон 1765-го года.

Есть мифическая история о том, что якобы матушка запретила крестьянам жаловаться на помещиков и тем самым вообще отдала их в бесконтрольное владение. Сразу вам скажу, господа, что это миф. Такого указа никогда не было. Был указ, подтвердивший старинное и много раз повторявшееся законодательство о запрете подавать челобитные «в собственные ея Императорского Величества руки» и только.

О том, что жаловаться на бар не запрещалось, свидетельствует хорошо известная история Салтычихи, которая была судима при Екатерине и приговорена к пожизненному заключению в монастырской тюрьме.

Почему она издала эти законы?

«Намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать».

Но вы представьте себе - она вступила на престол в 1762-м году, в результате переворота, будучи никем и ничем. Конечно, она должна привлечь дворян на свою сторону. Что касается указа о ссылке на каторгу, то историки дают ему совершенно неожиданную интерпретацию - это указ не столько репрессивный, сколько экономический. В Сибири, увы, не хватало рабочих рук на заводах, а так эта нехватка компенсировалась.

В то же время с самого начала Екатерина неоднократно высказывалась о крепостном праве следующим образом: «Это несносное и жестокое иго, человеческому роду нестерпимое положение».

В том же самом 1765-м году, когда помещики получили право ссылать крестьян на каторгу, Екатерина основала «Вольное экономическое общество» (ВЭО) и объявила конкурс на лучшее решение проблемы.

Она сформулирована так: «Что полезнее для государства — чтобы крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?»

Сама постановка вопроса, когда крестьянами со времен Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны торговали как скотом, выглядит дико. Оказывается, у крестьянина есть права собственности! Это уже принципиально новая постановка вопроса. Мне кажется, поставленный таким образом конкурсный вопрос ярко свидетельствует, что она намеревалась всерьез заниматься решением крестьянского вопроса.

На конкурс пришло ни много ни мало 162 работы. Как вы думаете, сколько из них было из России? Семь! 155  из за рубежа и 7 из России. Русские подданные пришли в недоумение: «Что такое матушка спрашивает?»

Первую премию получил Беарде-де-Лабей. Вот что он писал: «Могущество государства основано на свободе и благосостоянии крестьян. Наделение их землей должно последовать за освобождением от крепостного права».

Он писал о том, что надо их сперва «к восприятию свободы подготовить». Думается, что это его положение как раз нашло отражение в Наказе: «Надо умы людские приуготовить».

В окончательном тексте Наказа о крестьянском вопросе можно найти очень мало. Вот статья 260: «Не должно вдруг и чрез узаконение общее делать великого числа освобожденных».

Так значит идет речь об общем узаконении и освобождении?

Статья 254. «Нужно, чтобы законы гражданские с одной стороны злоупотребление рабства отвращали, а с другой стороны предостерегали бы опасности, могущие оттуда произойти».

Наконец, есть еще одна статья, где помещикам предписывается, чтобы они «с большим рассмотрением располагали бы свои поборы, и те поборы брали, которые менее мужика отвлекают от его дома и семейства».

Последнее вообще можно посчитать написанным в интересах не мужика, а казны. Чем больше барские поборы, тем больше государственные недоимки. Это хорошо известная зависимость.

Это окончательный вариант документа, а был ведь еще первоначальный. Сама царица писала: «Подготовив Наказ, дала я приближенным своим волю его чернить и вымарывать все, что хотели. И они более половины того, что написано было мною, помарали, и остался Наказ Уложения яко напечатан».

Первоначальный вариант до нас не дошел, есть только какие-то косвенные свидетельства. Например, возражения знаменитого поэта и сановника Александра Петровича Сумарокова: «Сделать русских крепостных людей вольными нельзя».

Почему нельзя?

Оказывается, «скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут». Когда это читаешь, сразу вспоминаешь сказку «Король Дроздобород», где королева приходит в скудную хижину и спрашивает: «А слуги где?»  Какие слуги? Оказывается, «скудные люди» – это небогатые помещики.

Значит, «ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут, и будут ласкать слуг своих, пропуская им многие бездельства, чтобы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян; и будет ужасное несогласие между помещиками и крестьянами, ради усмирения которых потребны будут многие полки, и непрестанная будет в государстве междоусобная брань, вместо того, как ныне помещики живут покойно в вотчинах».

Ровно до этого места дочитав, матушка-государыня на полях приписывает: «И бывают отчасти зарезаны от своих». Я же говорю, чувство юмора.

Сумароков продолжает: «А так вотчины их превратятся в опаснейшие им жилища, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них. Примечено, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень любят…»

Это идет как раз после пометки о том, что «бывают зарезаны от своих».

«…а наш низкий народ никаких благородных чувствий еще не имеет».

Екатерина Алексеевна на полях опять пишет: «И иметь не может в нынешнем состоянии». Вот тут уж ей не до смеха, видно, стало.

Но крестьянский вопрос при подготовке Наказа далеко не единственный. Дело в том, что еще одной целью Екатерины было создание, как она выражалась, «третьего чина людей» – то есть третьего сословия.

С этой точки зрения очень интересен другой документ, подготовленный чуть позже Наказа, но тоже к Уложенной комиссии. Этот документ называется «Рассуждение о мануфактурах».

Мы говорили, что Петр постоянно держал русскую буржуазию в кулаке и никаких вольностей не допускал, и за всем Берг-коллегия и Мануфактур-коллегия детальнейшим образом приглядывали. Все было регламентировано до последнего шага.

И вот мы читаем «Рассуждение о мануфактурах». Этот текст, мне кажется, в каждом нынешнем учреждении золотыми аршинными буквами надо на стенах выбивать: «Ничего мы не делаем лучше того, что мы предпринимаем свободно, добровольно, без принуждения и в результате собственной нашей склонности. Нет ничего опаснее, как захотеть на все сделать регламенты».

У Петра регламентация – это важнейший основополагающий принцип. У Екатерины прямо противоположная идея: «Не запрещать, не принуждать: мы лучше ничего не делаем, как что делаем вольно, непринужденно. Иного присмотра (имеется в виду – кроме законной защиты интересов) я нужным не нахожу. Коллегия менее всего установлена для угнетения рукоделий, что, несомненно, последует, если будут мешаться во всех сих хлопот. Я у всех членов коллегии спрашиваю, захотят ли, чтоб я посылала всякой месяц к ним в дом перерыть их пожитки; не требуйте же рыть в доме рукоделием своим питающегося».

«Излишества фабрик опасаться нельзя: недостаточный спрос сам собой остановит дальнейшее развитие; напротив, прибыльные предприятия будут размножаться, и правительству не придется об этом заботиться; люди сами будут создавать такие предприятия, лишь не мешайте им».

Вот кто в России был первый рыночник, а мы все в ХХ веке ищем. Это 1767-й год - год созыва Уложенной комиссии. В этом же году отменяются откупа и монополии.

Императрица пишет по этому поводу в Указе: «Никаких дел, касающихся до торговли и фабрик, не можно завести принуждением, а дешевизна родится от великого умножения товара».

Экономическая политика наших двух героев – Петра и Екатерины – противоположна на 180 градусов.

У Петра – предельная монополизация, у нее – широкая инициатива. У него – постоянное вмешательство государства в дела предпринимателей, у нее – максимальное сокращение такого вмешательства.

И вот открывается Уложенная комиссия. Есть совершенно замечательный документ, написанный англичанином. Был такой английский дипломат здесь, который писал: «Русские не говорят и не пишут ни о чем другом, как о собрании депутатов. И заключают, что они составляют теперь счастливейшую и могущественнейшую нацию во всей вселенной.Было бы совершенно бесполезно доказывать им, что это собрание не имеет ровно никакого значения. Всякий, кто обратит внимание на образ действий депутатов. На то, о чем им предоставлено рассуждать, и насколько им позволено расширить реформы. И сравнит это с мерами, принятыми в государствах, благословенных конституционным правлением. Тотчас убедится, что это ни что иное как известное число людей, служащих в некотором роде советниками при определении законов. И что людям этим предоставлены лишь такие привилегии, которыми бы не захотел воспользоваться ни один гражданин благоустроенного государства».

Только, господа, это англичанин пишет. Ни француз, ни испанец, ни немец такого в те времена не напишет. Потому что Англия – единственное в то время парламентское государство.

А теперь посмотрим, что представляет собой эта Уложенная комиссия. 564 депутата, из них:

  • чиновников и дворян – 189, 
  • горожан – 208, 
  • государственных крестьян – 37, 
  • однодворцев – 42, 
  • казаков – 54, 
  • и инородцев – 34. 

На самом деле, доля дворян повыше: получается у нас 33,5 %. Потому что по городам тоже избрали довольно много дворян. А кроме того, по вопросу о крепостном праве дворян поддерживали еще и однодворцы.

Они государственными крестьянами считались с Петра Великого, но при этом могли иметь крепостных сами.

И тут же возникает важнейший вопрос о правах отдельных сословий. Чуть-чуть о методике исторической. Читаю изложение вопроса еще в советской монографии одной рассказ об Уложенной комиссии, там говорится: «Но ведь в комиссии поднимался вопрос об отмене крепостного права. Вот депутат Коробьин обличал помещиков, которые мужиков своих притесняют. Вот депутат Козельский требовал установить предельные размеры крестьянских повинностей. Вот депутат Маслов, который и вовсе предлагал всех крепостных перевести в распоряжение специальной коллегии, которая бы взимала в пользу помещиков повинности.  А от помещичьей власти их освободить. А Екатерина испугалась этих требований. И комиссию-то и

То есть, чистый Пушкин. Помните, «Тартюф в юбке», как он однажды Екатерину назвал. Великолепная картина: царица, которая всё время говорит о том, что крепостное право – зло, на самом деле – крепостница.  А это она всё для Вольтера и ему подобных изображает.

В Уложенной комиссии кроме вот этих троих, которых я назвал выше, в пользу крестьян не высказался никто. Вот никто. Только Козельский, Коробьин и Маслов. Остальные на защиту крепостного права встали стеной: и дворяне, и чиновники, и однодворцы, и горожане.

Екатерина хорошо знала, что бывает с теми императорами, которые ходят наперекор дворянству. Пример собственного мужа у нее был перед глазами. Гибелью для нее было бы не только отмена крепостного права, но и любое его серьезное ограничение.

Вот она пишет вскоре после роспуска комиссии: «Едва посмеешь сказать, что они (имеется в виду крепостные) такие же люди, как мы. И даже когда я сама это говорю, я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями.

Когда в комиссии для составления Уложения стали обсуждать некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету. Не было и двадцати человек, которые бы по этому предмету мыслили гуманно и как люди».

Она комиссию распустила потому, что комиссия требовала незыблемости крепостного права.

Кстати, городские депутаты ее тоже подвели. Они хотели одного: «Во-первых, запретите дворянам торговать. Это наше, купецкое, дело. А во-вторых, разрешите нам покупать крестьян. И не на посессионном праве, а на крепостном».

К сожалению, российское купечество к середине ХVIII-го века до того, чтобы ставить вопросы о политических правах, увы, не доросло. И во многом этим, кстати, было обязано Петру.

Готово оно было ставить вопросы только о сословных привилегиях. А не смягчив крепостное право, принимать Уложение новое она, по-видимому, считала невозможным. Без провозглашения сословных прав – именно прав, не привилегий – она это тоже считала невозможным.

Распустила она Уложенную комиссию под предлогом войны с Турцией. Поняла, что реформы надо другим путем каким-то осуществлять.

Кстати, без всякой Уложенной комиссии в 1771-м году она запретила продавать крестьян с аукциона. Потом будет такой же закон принят Александром I, потому что сынок Павел вновь разрешил.

В 1773-м году она запретила наказывать крестьян кнутом. Мне пришлось читать по этому поводу довольно иронические рассуждения, что она большую реформу провела: вместо однохвостого кнута ввела семихвостую плеть.

Однако это большая реформа - плетью человека пороли, он от боли при этом кричал. Кнутом его убивали. Кнут – это такой сыромятной кожи лоскут в мужскую руку толщиной, трехгранный и еще заточенный до остроты бритвы. Хороший палач третьим ударом пересекал человека так, что хребет был виден. Не мясо, а хребет. Наказание кнутом всегда шло по разряду пыток или казней. Это не плеть, это совсем другое орудие.

А с 1775-го года, когда была подавлена пугачевщина, начинается второй этап реформ. Вообще у нее реформы идут примерно через десятилетие:

  • 1765 – она пишет Наказ, 
  • 1775 – проводится губернская реформа, 
  • 1785 – будут Жалованные грамоты. 

Но дело не только в губернской реформе.

Во-первых, в 1775-м году ограничен срок передачи крепостного в услужение. Раньше это можно было делать хоть бессрочно. Теперь на срок не больше пяти лет. До сих пор был порядок такой: ежели кто крепостного на волю отпустил, его не только можно, но и нужно, повторно закрепостить. Теперь это запрещено, таких вольноотпущенников положено переводить в мещанское сословие. То есть, крепостное право всё-таки потихонечку, по миллиметру, но ограничивается.

Елизаветинским законодательством 1747-го года было разрешено заводить рукоделие и станы всем, кроме крепостных. То есть, ограничивалась так называемая безуказная крестьянская промышленность. Манифест 1775-го года разрешил те же станы всякого рода заводить и рукоделие производить всем без всякого изъятия. То есть, ограничения для крестьянской безуказной промышленности были сняты.  Вместе с указом 1762-го года, который запретил покупку посессионно к заводам – это указ еще Петра III, Екатериной подтвержденный.

Вместе с указом 1767-го года об отмене монополии откупов это привело к очень быстрому подъему российской промышленности. Но тот же манифест 1775-го года предоставил большие привилегии купечеству.

Купечество как бы изымается из общей аморфной массы посадских людей. Во-первых, теперь не всякий имеет право себя купцом именовать. Нужно капиталу иметь не меньше пятисот рублей, что по тем временам приличные деньги. Подушную подать купцы отныне не платят, рекрутской повинности не подлежат. Взамен платят один процент капитала в виде налога, за рекрута же вместо того, чтобы идти на службу, 360 рублей.

Но ведь подушная подать для посадского человека 74 копейки была изначально, ее снизили до 70 копеек. Один процент с капитала, значит, это минимально пять рублей. Простите, какая же это привилегия? Это же обиралово сплошное!

Не в деньгах дело, а в почете, в уважении. Купечество отделяется от податной массы. И это воспринято было купечеством очень и очень положительно.

Кроме этого, купечество делится на три гильдии. Третья – самая нижняя, самая бедная. Первая – самая богатая. Это очень важная реформа с точки зрения становления сословной культуры.

Но главная реформа 1775-го года, конечно, губернская. Она готовилась долго, откровенно помогла в этом и пугачевщина, продемонстрировавшая слабость местных властей. И вот в ноябре 1775-го года принято так называемое «Учреждение для управления губерниями».

Как было до сих пор?

  • Уезд (или дистрикт, по-петровски), 
  • провинция, 
  • губерния. 

Теперь все провинции повышены до губерний. Местное управление с трехэтажного стало двухэтажным. Конечно, стремительно вырос при этом чиновничий аппарат, ибо он в губернии был предусмотрен куда более обширный, чем в провинции. Было определено, что население уезда – это 30-40 тысяч человек. Губернии – соответственно, 300-400 тысяч. И число губерний вырастает. Их теперь не 23, а 50.

Произошла очень серьезная децентрализация управления. Все коллегии, кроме трех первейших, просто ликвидированы. Все их полномочия переданы на места в течение последующих екатерининских лет.

Вот это – система управления и суда в губернии и уезде по реформе 1775-го года:

  • губернатор, 
  • губернское правление, 
  • казенная палата 
  • приказ общественного призрения. 

А в уезде это:

  • капитан-исправник, 
  • городничий, 
  • и так называемый нижний земский суд. 

Обратите внимание, нижний земский суд – это, вопреки названию, орган исполнительной власти, а не судебной. Казенная палата занимается финансовыми вопросами, хозяйственными вопросами.

Приказ общественного призрения – это то, чем в «Ревизоре» полагалось ведать Артемию Филипповичу Землянике. То есть, здесь школы, здесь богоугодные заведения. Обратите внимание, что в приказе общественного призрения! Я прошу прощения за такой вопрос, все понимают разницу между презрением и призрением? Призирать – это заботиться.

Заседали в приказе общественного призрения выборные люди, его только возглавлял чиновник. В уезде же мы видим назначаемого городничего и избираемого капитана-исправника.

Капитана-исправника избирают дворяне, местное дворянство. Однако, интересную метаморфозу капитан-исправник претерпевает в тот момент, когда его избрали. С момента избрания он – государственный чиновник. И власть его, надо сказать, велика. Он ведает сбором налогов, поддержанием порядка, проведением расследований по уголовным делам.

Теперь направо перейдем. Видите, у каждого сословия свой суд:

  • у дворян – Верхний земский в губернии, Уездный – в уезде, 
  • у горожан – магистрат губернский и городовой, 
  • у крестьян – расправа. 

Соответственно, Верхняя земская и Нижняя земская расправа. Но помимо этого есть еще так называемый совестный суд. О нем – чуть позже.

Дело в том, что наверху (я об этом не сказал) обозначены судебные палаты. Почему палаты? Почему во множественном числе? Дело в том, что одна-то – по гражданским делам, другая – по уголовным.

Членов судебных палат, в отличие от всех этих сословных судов, не избирают: их назначают. А вот сословные суды, они избираются представителями соответствующих сословий.

Только когда речь идет о крестьянах, то, естественно, о черносошных. То есть о государственных. Крепостных, понятное дело, судит барин. Высший судебный орган в империи – сенат.

Совестный суд занимается гражданскими делами. Например, раздел имущества между родственниками, имущественные споры, поземельные. А уголовными делами он занимается? Да, только некоторыми. Если обвиняемый – несовершеннолетний или невменяемый (умственно неполноценный), тогда будет совестный суд этим заниматься.

Потому что все преступления, совершенные не по злому умыслу, а в силу стечения обстоятельств, как было сказано в документе о его учреждении, подлежали совестному суду.

Он всесословный, в нем участвовало, помимо судьи, шесть заседателей:

  • двое крестьян, 
  • двое горожан, 
  • и двое дворян. 

Императрица предписывала, чтобы совестный суд основывал свои решения на естественном праве. Чтобы судья руководствовался: «Человеколюбием, почтением к особе ближнего и отвращением от угнетения».

А теперь обратите внимание, что эти две вертикали: исполнительная и судебная разведены не случайно. В ходе губернской реформы сделана первая в российской истории попытка отделить суд от управления.

Ведь, вспомните, в XVII веке глава любого приказа как именовался? Он именовался судьей. Суд и управление не разделялись принципиально. А Екатерина пишет: «Государев наместник не есть судья».

Суд должен подчиняться только закону. Решение губернатора суду не указ, вроде бы. Решение губернского суда можно обжаловать не у начальства, а вот там: в судебных палатах, в сенате.

Увы. Задумано было прекрасно, а получилось так себе. В процесс судопроизводства губернатор вмешиваться не мог. Так он и сегодня не может.

Но практике губернаторы и судей отстраняли, а бывало, и назначали, и судебные решения утверждали. Ну не вписывался независимый суд в Российскую бюрократическую систему. Всё-таки на утверждение независимого суда требуется очень много времени.

Важнейшая сторона губернской реформы – это все-таки попытка утверждения выборного начала. Правда, выборность здесь сочетается с сословностью. О выборности просветители много говорили – о её необходимости, сословность же многие отрицали.

Не надо путать эпохи - в Западной Европе сословный строй своё отживает, Россия ещё настоящего сословного строя никогда не видела. Полноценных сословий с сословным самоуправлением здесь никогда ещё не было.

Екатерина не Пётр – и в этом отношении тоже. Она считает, что любую реформу необходимо соответствующим образом приготовить, нельзя перепрыгивать через этапы исторического развития. Сильное государство должно опираться на сильные сословия.

А теперь посмотрите: а можно в России ввести выборное самоуправление, не опирающееся на сословия? Да, нет, конечно. Ну, представьте себе, что будет суд, в котором решаться будет вопрос какой-то дворянина, а судить мужики. «Да они мне не указ» – барин скажет.

Но это-то понятно. Меньше мы понимаем другое: ведь и мужик отнесётся к решению, вынесенному такими же государственными крестьянами с куда большим уважением, чем к решению, которое вынесут господа. Это тоже нужно учитывать.

Ещё один эффект губернской реформы - выросло количество городов. Все центры губерний, в том числе вчерашних провинций, были объявлены городами. Все центры уездов тоже были объявлены городами.

В новых городах стали открываться положенные по штату училища, гимназии, театры, строиться торговые ряды. Вот выйдешь в каком-нибудь провинциальном русском городе на торговую площадь, сморгнёшь и не в раз поймешь, где ты находишься. В Ярославле, в Вологде, в Костроме? Они все типовые. Они все построены вот тогда, после проведения губернской реформы.

А через десять лет наступает новый этап реформы - жалованные грамоты 1785 года.  21 апреля издана знаменитая «Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства». В просторечии – жалованная грамота дворянству.

Там очень много того, что уже дворянством было получено. Дворян, например, не пороли после манифеста о вольности дворянской – хотя там о свободе от телесных наказаний ни слова нет. Манифест о вольности дворянства освободил дворян только от одной обязанности: от обязательной службы.

Ещё кое-какие привилегии дворянские подтверждены. Например, свобода от той же обязательной службы, свобода от подушной подати, право торгово-промышленной деятельности (против чего купечество очень возражало), право неограниченной собственности на имения.

А были вещи принципиально новые. Ну, телесные наказания запрещены для дворян законодательно впервые, но будем говорить о вещах совсем новых. Ну, во-первых, впервые гарантирована дворянская собственность.

В XVII веке что при Петре, что при гуманной Елизавете Петровне существовала практика отписывания на Государя: «такой-то – в ссылку, имение – в казну». Эта практика прекратилась навсегда.

Заметьте, пожалуйста, что когда в 1825-м году государственные преступники поехали в Сибирь (декабристы) – ни у одного из них не было конфисковано имущество. Они были лишены дворянства, их дети, по первоначальному проекту, должны были носить фамилии не по фамилиям отцов, а по именам Потом это отменили, но замышляли первоначально, том же, чтобы отнимать имения, речи даже не было, как это вообще может прийти в голову, поскольку они передавались родственникам. Это завоевание жалованной грамоты. Потому что отныне собственность не конфискуется.

Это значит, что в России впервые появились гарантии частной собственности.

Лишить дворянского звания можно? Можно. Но не по государеву произволу, а по предварительному решению Сената и только за преступления. Дальше, и это может быть ещё важнее, расширяются полномочия дворянских сословных учреждений.

Были введены и разряды дворянства. Всё сословие разделено на шесть разрядов.

Первый разряд – это те, кто получил дворянство по специальному указу за особые персональные заслуги.

Второй разряд – те, кто на военной службе его выслужил, то есть, получил чин соответствующий.

Третий – те, кто получил дворянство на гражданской службе.

Четвёртый – иностранные роды.

Пятый – титулованные рода, то есть графы, бароны, князья.

Шестой разряд – древние благородные роды, это те, кто ещё в шестнадцатом веке в государев родословец был записан.

Все шесть разрядов обладают равными правами. Все шесть разрядов участвуют в дворянских выборах.

А если они обладают равными правами, а зачем разряды-то эти нужны? Не проще ли просто от дворян избирать? Нет, не проще. Потому что, если будем избирать просто от всего дворянства, изберём только представителей древних благородных и титулованных родов. А мелочь вся вот эта, она просто не пройдёт ни в какие дворянские собрания.

Теперь же от каждого разряда избираются представители в ново созданные органы дворянского самоуправления.

Дворянские собрания: уездные и губернские. Они избираются раз в три года. Собрание имеет право избирать предводителя.  Предводитель дворянства – это не чиновник. В отличие от капитана-исправника, это не чиновник. Жалованья он никакого не получает. Это общественная почетная должность.

Предводитель представляет интересы дворянства. Дворянские собрания получают права делать властям представления о своих нуждах. То есть вот оно – полноценное дворянское самоуправление. Впервые. Роль дворянства в государстве как раз подчеркнута вот этим словом – благородное российское дворянство.

Какой вопрос в жалованной грамоте дворянству вовсе не упоминался? Обойдён был – просто молчание, как будто нет его.

Ни слова о крепостном праве там нет. Сказано о том, что в собственности дворянина находится имение со всем, что в нём находится, но о душах – ни слова. Ряд историков полагает, что это не случайно. Матушка-императрица тем самым как бы давала понять: «владение душами будет не вечно». Не рискну это утверждать – но версия, заслуживающая внимания.

В тот же день издана вторая жалованная грамота: жалованная грамота городам. Полностью это называется так: «Грамота на права и выгоды городам Российской Империи».

  • «Городские разряды». 

Как и у дворян. Горожане разделены на шесть разрядов.

  1. Настоящие городовые обыватели – это те, кто владеет в городе землёй, домами. Но вот дворяне, которые в городах жили, они по этому разряду чаще всего избирались и входили в этот разряд. К этому же разряду было отнесено духовенство. 
  2. Второй разряд – гильдейское купечество. 
  3. Третий – цеховые ремесленники. 
  4. Четвертый – иностранцы, живущие в городе постоянно. 
  5. Пятый – именитые граждане.
  6. Шестой разряд, очень интересный: там прочие, которые промыслом или работой кормятся.

Именитые граждане – это интересный разряд. Здесь особо выдающиеся представители бизнеса (как мы теперь бы сказали): крупные судовладельцы, финансисты, домовладельцы. Здесь же лица творческих профессий: члены академии наук, члены академии художеств. Ни всякого художника в этот разряд включат, но если он академик – он, безусловно, лицо именитое.

Теперь посмотрите эти разряды попарно: третий и шестой, первый и четвёртый, второй и пятый. Они явно родственны друг другу.

Вот третий и шестой разряд составили сословие мещан. Кстати, слово «мещанин», как и слово «обыватель» в современном русском языке – плохое слово. Это человек, который высоких интересов не имеет, живёт интересами приземлёнными, малокультурен. Испортили два слова.

Кто-то из хороших русских поэтов замечательную строчку написал о слове «обыватель»: «Я намерен заявить, что и сам я обываю и ещё намерен быть». Обыватель – житель. Мещанин – горожанин. Польское «място», украинское «мисто» – город. Значит, ничего дурного в слове этом нет. И если сословие дворянское объявлено благородным, то сословие мещанское тоже поддержано: полезные всему обществу состояния.

Каждый из этих разрядов будет делегировать своих представителей в органы городского самоуправления. Выборы будут проходить по разрядам.

Екатерина, кстати, пыталась ввести даже цеховое устройство: в жалованную грамоту вошёл устав ремесленных цехов. Толку, правда, не вышло из этого.

Цеховое устройство не распространилось в серьёз в России. Но попытка сделана была. Кстати, в отличие от европейских цехов они не имели права ограничивать объём производства и устанавливать цены. А должны были только заботиться о поддержании высоких стандартов качества.

Купечество, именитые граждане подобно дворянам освобождены от телесных наказаний. Вот вам и в этом отношении продолжение линии губернской реформы.

Точно так же, как дворян, лишать членов городского сообщества, крестьяне в городское сообщество не входили, даже если они в городе проживали, лишать членов городского сообщества доброго имени, то есть сословной принадлежности, лишать их собственности иначе как по суду было нельзя. И вот все эти шесть разрядов составляют городское общество.

Городское общество, общество это избирает своё самоуправление. Избирает так называемую общую городскую думу – распорядительный орган.

Городская дума избирает шестигласную думу по одному депутату от каждого разряда. Городского голову избирает всё городское общество отдельно. Оно же избирает городовой магистрат. Городовой магистрат, который был учреждён ещё, мы помним, по губернской реформе.

Создана полноценная система городского самоуправления. Причем органы эти работают за счёт городских налогов. У города есть собственный бюджет, городское сообщество выступает в качестве юридического лица. То есть вот оно, полноценное создание двух городских сословий: купечества и мещанства.

Был подготовлен Екатериной и третий документ, назывался он «Жалованная грамота государственным крестьянам», но сохранился только черновой вариант.

Точно так же - сельское общество, избирающее своё самоуправление, точно так же свободные сельские обыватели звания своего могли быть лишены только по суду за преступления, точно так же они делились на шесть разрядов. Первые два получали свободу от телесного наказания.

Но только грамота эта так и не вышла. Поскольку если её издать, будут неизбежные волнения крепостных и они все потребуют перевода в государственные. Естественно, встанет стеной дворянство. Екатерине этого не нужно было.

Сопоставление всех трёх грамот, говорит о том, что век Екатерины хоть и был действительно золотым веком Российского дворянства, но цель Екатерины была вовсе не в том, чтобы возвысить именно дворянство, а в том, чтобы создать сильные сословия, на которые сможет равномерно опираться государство.

Конечно, эти реформы были незавершённые. В тех условиях, когда дворянство было и душевладельцем, и единственным образованным сословием в стране, возвышение его оказывалось совершенно неизбежным, и появление из дворянской среды капитана-исправника – это, конечно, колоссальное возвышение именно дворянства.

Упиралась вся эта проблема, конечно, в крепостное право. Оно сдерживает формирование третьего сословия, когда купцы говорят «дайте нам возможность крепостных покупать». Но вот этого Екатерина сделать не могла. Уничтожить крепостное право она была не в силах.

Уже то, на мой взгляд, заслуживает одобрения, что она первым, среди русских монархов, об этой проблеме стала в серьёз задумываться.

Но ведь 1785-м годом царствование матушки-императрицы не заканчивается. Она же ведь будет царствовать до 1796-го года.

И вот тут последний этап её царствования – а он приходится на эпоху французской революции, 1789 год. Взятие Бастилии, декларацию прав человека и гражданина Екатерина восприняла вообще с удовлетворением.

А вот дальше начинают происходить вещи, которых она никак не хотела. В 1792 году свергнута монархия, в 1793 король казнён. И вот тут её отношение меняется - она отзывает из Франции русских подданных, она буквально заболевает, получив известие о казни Людовика XVI. Потом Екатерина бросает знаменитую фразу, которую очень часто неверно интерпретируют: «Идеи философов используют подлецы». Она даже приказывает бюст Вальтера убрать из своих покоев, однако в идеях философов не разочаровалась.

Часто говорят о влиянии французской революции на декабристов –влияние это велико, это правда. А все понимают, в чём оно заключается? Декабристы вышли на площадь, чтобы «так, как во Франции», в России не было ни в коем случае.

Екатерина произнесла, в общем, не свойственную ей фразу: «Дело французского короля есть дело всех государей». Она даже собиралась участвовать в антифранцузской коалиции. Но восстание Костюшко в Польше эти планы нарушило.

Она после французской революции иначе стала относиться к русским вольнодумцам, это хорошо известная вещь. Был такой выдающийся российский просветитель, издатель и, кстати, сатирик Новиков. Издавал он последовательно несколько журналов. Наиболее известный журнал «Трутень», очень резко критиковавший российские порядки. В полемику с «Трутнем» вступил другой журнал: «Всякая всячина». Автор, единственный автор «Всякой Всячины» и редактор, и издатель скрывался под странным псевдонимом «Бабушка». Ну, правильно, бабушка: к тому времени уже два внука родились. Александр Павлович и Константин Павлович.

Вы вообще представляете себе какого-нибудь другого русского царя, который с подданным публично полемизирует в печати? Ну, вот, Николая I, например. Я уж про Петра скромно умалчиваю. Или гуманного Александра I? Или реформатора Александра II? У меня вот, знаете, не сходится что-то. А у неё получалось.  Но в 1790 году Новиков отправился в крепость на чем полемика и завершилась.

Новиков отправился в крепость не за свои просветительские заслуги, а за своё масонство, которое в обстановке французской революции Екатерине показалось опасным.

Гораздо более известная история – Радищев в 1792 году. Прочитав «Путешествие из Петербурга в Москву», Екатерина пришла в бешенство, сказав: «Автор – бунтовщик, хуже Пугачёва». Видимо, через какое-то время, успокаивается, потому что Пугачёву-то голову отрубили. Вообще приговорён он был к четвертованию, но она смягчила, велела сперва голову отрубить. Радищев же поехал в комфортабельную ссылку, в сопровождении слуг, свояченица к нему туда приехала, он на ней женился, что ему разрешили специальным постановлением. Жил он в глухомани сибирской, но жил довольно комфортно. Так что, по поводу «хуже Пугачёва» - это эмоциональный взрыв.

Никаких своих идеалов Екатерина в эпоху французской революции не утратила и не пересмотрела. Она как была политиком либеральным, так и осталась. Термина «либерализм» тогда ещё не было, но тем не менее. А вот Радищев – революционер. Она с ним не столько в целях расходится по части крепостного права, сколько в методах. Точно так же как и революцию французскую она осуждает в первую очередь за методы. Для неё действительно, жить смолоду значило работать. Но не рубанком и не топором, а пером, над законопроектами. И она работает над новыми законопроектами до последних дней жизни. Она говорит о том, что эти новые её проекты превратят Россию в законную монархию. Это страна с властью самодержавной, но при этом со строгим соблюдением закона, с чётко очерченными полномочиями различных органов власти и самого монарха тоже..

По этим новым законам Сенат становится хранилищем законов. Хранилище – это не в смысле «сарай, где они лежат», а в смысле «хранитель», тот, кто будет законы охранять. Такая Сенатская реформа будет проведена внуком, Александром I. Это реализация обещания: «всё будет, как при бабушке». Так при бабушке не было, но так при бабушке замышлялось..

Под контролем Сената должен действовать Императорский совет. Создаётся специальный высший орган власти – Главная Расправная Палата. И не забывает Екатерина о правах подданных, повторяя из наказа: «Человека не можно почитать виновным прежде приговора судейского. Законы его не могут лишить защиты, прежде, чем нежели  доказано будет, что он нарушил оные. Со всеми жителями губерний Империи Всероссийской обходится наравне. Аки суть подданные императорского величества». И осталось это в замысле. Момент неудачный. Свержение власти во Франции, Якобинская диктатура. Сенатскую реформу она назначила на 1797 год. Не торопиться, не время сейчас, на 1797 год. А 6 ноября 1796 года скоропостижно умерла.  И остались эти реформы незавершёнными..

Она, получается, менее успешный реформатор-то, чем Пётр Великий. Только реформы совсем другие. Там были реформы, так сказать «давящие», а здесь были реформы – «освобождающие», а они очень зависят от состояния общества. Екатерина сделала столько, сколько можно было при том состоянии общества.

HTML-код 940
HTML-код 940
Аудио-версияMP3 • 75 Мб
Читать расшифровку

Открытый урок Леонида Кацвы

«Михаил Сперанский. Упущенный шанс»

Сегодня тот случай, когда мы можем поговорить не только о реформах, но и о личности реформатора, потому что это действительно необычная фигура. Молодой аристократ! Таким, наверное, в XIX веке можно себе представить любого декабриста из какой-нибудь княжеской или графской семьи, с длинным родом дворянских предков. Всё это никакого отношения к нашему герою, на самом деле, не имеет. Потому что родился он в семье далеко не аристократической, фамилию «Сперанский» носил в своей семье первым.

Это выдуманная фамилия, типичная семинарская. Переводится она как «Надеждин», от латинского “sperantoˮ – «надежда». В семинариях вообще любили давать такие фамилии: Фортунатов, Надеждин.

Карьера, которую проделал Михаил Михайлович Сперанский, конечно, совершенно фантастичная. Я люблю говорить, что судьба Екатерины Первой – это судьба Золушки, вознесенной внезапно, как будто феей.

Что касается Александра Даниловича Меньшикова, его судьба – это буквальное повторение пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке». Захотел быть «владычицей морской» – и низринулся в пучину Берёзова.

На фоне фантастических карьер XVIII века карьера Сперанского тоже фантастична. Но она фантастична по-особому.

Дело в том, что все эти удивительные карьеры, как правило, завязаны на фаворитизме, независимо от того, были ли фавориты людьми вполне ординарными (как Платон Зубов при Екатерине) или, наоборот, людьми, бесспорно, выдающимися, как Меньшиков, но всё равно это фаворитизм.

Что касается Сперанского, то здесь никаких признаков фаворитизма нет. Здесь исключительно личное дарование и удивительная трудоспособность. Самое главное, что его-то карьера обещала стать не только личной, но и обеспечить очень серьезную перемену в русской истории. Крушение его как раз показало, что надежды эти в обозримом будущем весьма тщетны.

Родился Сперанский в 1772-м году, ровно через сто лет после Петра Великого.

Как поповский сын попадает во Владимирскую духовную семинарию, готовясь к совершенно привычной в его семье жизни сельского священника. Но в семинарии неожиданно показывает успехи настолько выдающиеся, что в 18-летнем возрасте его переводят в столичную Александро-Невскую семинарию.

По окончании курса в 1792-м году он остается там преподавателем физики и философии.

С этого момента понятно, что духовную карьеру он делать не будет. А станет профессором – может быть, профессором богословия.

Но спустя четыре года судьба делает очередной кульбит: его замечает князь Куракин и берет к себе секретарем.

Дело в том, что у Сперанского был блестящий литературный слог. Тогда людей, которые умели хорошо писать, хорошо составлять документы, было немного. Но в 1796 году на престол взошел новый император Павел Первый. Он делает Куракина генерал-прокурором. Соответственно, вместе со своим шефом Сперанский оказывается на государственной службе.

Правда, Куракин оставался его шефом недолго. За время царствования Павла сменилось четыре генерал-прокурора. Павел был человек неустойчивый. Сегодня он человека обласкивал, завтра он его готов был лишить наград, орденов, отправить в заключение. Но генерал-прокуроры менялись, а канцелярист Сперанский оставался.

В 1797-м году он начал свою чиновную карьеру с девятого ранга. Тогда это был титулярный советник. В 1801-м году, через четыре года после получения девятого ранга, он уже обладатель четвертого ранга – действительный статский. А это соответствует генеральскому званию. Для человека незнатного, для безродного, по сути дела, поповича – это что-то совершенно невероятное.

Дата 1801-й год тоже неслучайна. Это опять смена царствования. Александр Первый. С его воцарения наш герой становится статс-секретарем и работает над редактированием царских манифестов и указов.

В 1803-м он уже директор департамента в Министерстве внутренних дел, совсем недавно образованном.

Иван Иванович Дмитриев, человек, который известен одновременно как государственный деятель и как совсем ни мало и поэт рубежа XVIII – XIX веков, вспоминал так:

«Все проекты новых постановлений и годовые отчеты по министерству писаны были им. Последние имели не только достоинства новизны, но и по искусству в слоге могут послужить руководством и образцами».

Но дело в том, что Сперанский в это время работает не только над царскими указами. На самом деле, именно в эти годы из-под его пера выходит целая серия так называемых политических записок. Записки составляются вроде бы для себя. Давайте посмотрим, о чем он в это время размышляет. Просто названия этих записок поглядим.

«Об устройстве судебных и правительственных учреждений».

«О постепенности усовершенствования общественного».

«О силе общего мнения».

«Еще нечто о свободе и рабстве»

Но, в основном, мы сейчас будем говорить о записке, которая называется так: «О коренных законах государства», в которой, в частности, говорится:

«Народы, осознав, что государь часто действует не в интересах общего блага, а в своих собственных, своих корыстных интересах, нашли нужным к общим условиям, на коих воля народа установила правительства, присоединить частные правила и точнее означить, чего именно народ желает. Сии правила названы коренными государства законами, и собрание их есть общее государственное положение, или конституция. Правительство, на сем основании учрежденное, есть или ограниченная монархия, или умеренная аристократия».

К этому тексту, сочиненному все-таки, не забываем, в абсолютном монархическом государстве, где последняя попытка введения аристократической Конституции была предпринята примерно 73 года назад, в 1730-м году– это разговор серьезный.

А в примечании Сперанский подчеркивает:

«Коренные государства законы полагают пределы самодержавной воли».

Конечно, представлять его себе каким-то революционером или страшным оппозиционером не нужно. При Павле это было бы так. При Александре Первом – нет, потому что Александр Первый сам вынашивает нескрываемо конституционные замыслы, рассуждает об этом со своими так называемыми «молодыми друзьями» из «Негласного комитета». Неслучайно Державин их именовал ни много ни мало «якобинской шайкой».

Но между размышлениями императора и размышлениями Сперанского была, на мой взгляд, одна принципиальная разница.

Много лет спустя один из этих «молодых друзей», польский князь Адам Чарторыйский, который, будучи близким человеком в окружении русского царя, оставался в то же самое время польским патриотом – писал:

«Император любил внешние формы свободы, как можно любить представления. Он охотно согласился бы, чтобы каждый был свободен, лишь бы все добровольно исполняли одну только его волю».

Прекрасная характеристика, очень, на мой взгляд, глубокая, относительно Александра Первого. Человека, о котором только ленивый не написал, что он был глубоко неискренен, что он был фальшив, что он никогда не давал никому из окружающих понять своих настоящих мыслей.

Сперанского такая свобода – свобода как внешняя форма, свобода, при которой все свободны, но добровольно исполняют одну волю – совсем не устраивала. Сперанский размышляет о гарантиях – о гарантиях законности.

Обратите внимание, что прошло довольно много лет. Все-таки это больше двухсот лет назад говорилось. А звучит, как будто сегодняшний текст, из газеты взятый.

«Какие бы законы народ ни издавал, если власть исполнительная не рассудит приводить их в действие, они будут пустые теории. Если законодатели не будут иметь средств заставить исполнительную власть приводить волю их в действие, мало-помалу они станут все под ее влиянием. И государство, сохранив всю наружность принятого им образа правления, в самом деле будет водимо единою волею правительства».

Дальше Сперанский пишет:

«Правительство вообще-то всегда сильнее народа, неизбежно сильнее народа, просто потому, что оно обладает более высокой организацией». Но вслед за этим он говорит: «Народ вместе с тем всегда способен уравновесить или ограничить силу правительства. Ибо, во-первых, при видимом превосходстве сил правительства силы народы в количестве своем несравненно их превышают, а, во-вторых, не правительство рождает силы народные, но народ составляет силы его».

Тоже, в общем, с точки зрения политологии идея, остающаяся важной и в наше время.

Но каким образом народ сможет использовать свои силы?

Да, он многочислен, в количестве своем его силы правительственные силы превышают. Но организация-то откуда возьмется?

Оказывается, «для этого необходим особый класс людей, который, встав между престолом и народом, был бы довольно просвещен, чтоб знать точные пределы власти, довольно независим, чтоб ее не бояться, и столько в пользах своих соединен с пользами народа, чтоб никогда не найти выгод своих изменить ему».

Это же все-таки пишется в первые годы XIX века! Слово «интеллигенция», как известно, Бабарыкин изобретет только в 1860-х годах того же столетия. До этого, кстати, то понятие, которое мы обозначаем словом «интеллигенция», обозначалось словосочетанием «образованное меньшинство». По-видимому, речь здесь у Сперанского идет как раз о таком «образованном меньшинстве».

Но Сперанский пишет и о том, что он видит вокруг. Характеристика окружающей действительности у него достаточно пессимистична. Более того, совершенно беспощадна.

«Вместо всех пышных разделений свободного народа русского на свободнейшие классы – дворянство, купечество и прочих – я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рады помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым. Действительно же свободных людей в России нет».

И это несмотря на то, что уже почти полвека существует «Манифест о вольности дворянской», существует целая категория людей, которые от государства никак не зависят. Они не обязаны служить, они имеют независимые от государства источники дохода. Эти источники дохода у них, кстати, даже формально, после екатерининской Жалованной грамоты, то есть после 1785-го года, не могут быть отняты. Тем не менее, Сперанский видит в них только рабов государевых.

В 1807-м году Александр Первый, который к тому времени с «молодыми друзьями» разошелся и вообще авторитет свой в значительной степени растерял... 1807-й год – это год «Тильзита», а Тильзитский мир был в России очень болезненно воспринят. Россия не терпела поражений и не была вынуждена заключать явно невыгодные мирные договоры с 1711-го года, после Прутского похода. За почти сто лет, согласимся, это позабылось. К тому же Прутский поход оказался промежуточным соглашением, которое никакого определяющего характера не имело.

А вот «Тильзит» – это принятие на себя явно невыгодных обязательств, вынужденное согласие на доминирование Наполеона в Европе. Это вынужденный же отказ поддерживать своих союзников. Неслучайно даже русское духовенство возмущалось тем, что теперь Наполеона не велено называть «антихристом».

Когда Александр подписал Тильзитский мир, то родная мать императрица Мария Федоровна писала ему, что он рискует потерей семьи, династии и престола. А когда сын возвратился в столицу, демонстративно отказалась его поцеловать, со словами «мне неприятно целовать друга Бонапарта».

В этой ситуации царю, несомненно, нужна новая опора. А другой бывший член «Негласного комитета», самый молодой из этих «молодых друзей» императора, Павел Александрович Строганов, писал, что «Александр Первый по свойственной ему лености должен был, естественно, предпочитать тех, которые, легко схватывая его мысли, способны выразиться так, как он сам бы хотел это сделать, и, избавляя его от труда старательно отыскивать желательные выражения, излагать его мысль ясно и, если возможно, даже изящно. Это условие избавления от труда существенно необходимо».

Сперанский, блестящий стилист, в этом смысле оказался для царя находкой.

Звездный час его наступил после второго свидания Александра с Наполеоном в Эрфурте после того, как французский император полушутя сказал царю: «Государь, брат мой. Выменяйте мне этого человека на какое-нибудь королевство». Правда, потом Сперанскому это здорово аукнется, вот эта восторженная характеристика со стороны Бонапарта.

В октябре 1809-го года Сперанский по поручению Александра Первого составляет так называемое «Введение к Уложению государственных законов». Это чрезвычайно важный в русской истории документ. Фактически это план всеобъемлющего реформирования российского государства.

Прежде всего, Сперанский предлагает разделить всё российское население на три сословия. Вместо разделения на свободнейшие классы (дворянство, купечество и прочих) предлагает он разделить на дворянство, так называемое «среднее состояние» и «народ рабочий».

К «среднему состоянию» должны были относиться купцы, мещане, однодворцы. Напоминаю, однодворцы – это такое своеобразное сословие, которое не получило никаких дворянских привилегий по петровским реформам и было положено в подушный оклад. Но при этом однодворцы могли владеть крепостными. Получалось нередко, что барин и его крепостной за плугом ходили рядом. Такая своеобразная часть населения. Все-таки их к дворянам он отнести не предлагает. Кроме этого, все поселяне, имеющие недвижимую собственность.

К народу же рабочему он предлагает отнести поместных крестьян, то есть помещичьих, мастеровых, их работников и домашних слуг. Иначе говоря, всех, кто работает по найму, и крепостных.

Но гражданскими правами должны были пользоваться все три сословия.

Вот схема гражданских прав по Сперанскому, сословная структура по этому проекту.

Что такое гражданские права? Это, во-первых, все права имущественные, то есть владение собственностью, право свободного совершения сделок, то есть распоряжение этим имуществом. Кроме того, это всё, что связано с брачно-семейными отношениями.

Наверное, вы знаете, что крепостные фактически лишены были возможности свободно вступать в брак, потому что делали это по воле барина. Известны случаи (правда, у некоторых совсем уж диких помещиков), когда барин выстраивал в ряд по два-три десятка парней и девушек и сам формировал пары, по собственному произволу. Это должно было всё же прекратиться.

Кроме того, гражданские права включают в себя судебную защиту. О какой судебной защите до этого можно было говорить, если речь шла о крепостных.

Что касается политических прав, то они предоставлялись только первым двум сословиям.

И дворяне, и люди среднего состояния должны были получить политические права в том случае, если они владели недвижимой собственностью. Это может быть земля, дом, мастерская, лавка или что-то подобное.

Что же касается народа рабочего, то ему, конечно, политические права не предоставлялись.

Но давайте вспомним, что всеобщего избирательного права Европа вообще не знала практически до конца XIX века, а некоторые страны получили его только в начале XX. Объяснялось это следующим соображением - человек, находящийся в зависимости от других людей, не будет свободен в выражении собственной политической воли. Кстати, по этой же причине никогда не предоставлялось избирательное право до начала XX века женщинам, потому что женщины не имели самостоятельных источников дохода. Они зависели или от отца, или от мужа, или от брата, но сами практически не владели свободой, скажем, предпринимательства. Определенная логика в этом, конечно, была.

Что вообще такое политические права?

В первую очередь, под политическими правами понимаются не свободы слова, печати, митингов и демонстраций и тому подобное – хотя они тоже относятся к политическим правам. В первую очередь, под политическими правами понимается избирательное право.

Таким образом, надо предполагать, что Сперанский вводит в России представительную систему власти. Мы знаем, что ничего подобного в России не было. Вообще-то, последние опыты выборов относятся еще к XVII веку, к земским соборам. Если, конечно, не считать появившихся при Екатерине представительных органов самоуправления. Вот дворянство избирает дворянские собрания. Вот городское сообщество избирает общую городскую думу и городского голову. Но это не органы власти, а органы самоуправления.

В основу политического переустройства российского государства Сперанский положил принцип разделения властей. Для понимания надо процитировать «Введение к Уложению государственных законов». «Державная власть» – это словосочетание будет сейчас несколько раз повторяться, обозначает императора.

«Нельзя основать правление на законе, если однодержавная власть будет и составлять закон, и исполнять его. Законодательное сословие (то есть законодательные органы) должно быть так устроено, чтоб оно не могло совершать своих положений без державной власти, но чтоб мнения его были совершенно свободны и выражали бы собою мнение народное. Сословие судебное (судебная власть) должно быть так образовано, чтоб в бытии своем оно зависело от свободного выбора. И один только надзор форм судебных и охранение общей безопасности принадлежали правительству».

Видите, он идет по классической схеме Монтескье.

«Власть исполнительная должна быть вся исключительно вверена правительству. Но поелику власть сия распоряжениями своими под видом исполнения законов не только могла бы обезобразить их, но и совсем уничтожить, то и должно ее поставить в соответственности власти законодательной».

«В соответственности» – звучит практически как «в подчинении».

Владельцы недвижимости избирают в каждой волости (волость – это единица территориальная меньше уезда, объединяющая, как правило, несколько сел, несколько приходов) волостную думу. Эта волостная дума, в свою очередь, формирует волостное управление, то есть исполнительную власть волостного масштаба, и волостной суд. Эта же волостная дума избирает окружную думу. Окружная – губернскую. С окружным и губернским управлением, окружным и губернским судом всё точно также.

Наконец, избирается Государственная Дума– это тот единственный орган, который может принимать законы. Без Государственной Думы закон принят быть не может.

В России до тех пор был один Сенат – Сенат, который при Петре назывался «Правительствующим», во времена Екатерины Первой стал именоваться «Высоким», потом опять «Правительствующим».

Сперанский предлагает его разделить. Создать отдельный Правительствующий Сенат, то есть собственно Правительство, и отдельный Судебный Сенат.

Между тем по сенатской реформе, которая была проведена в царствование Екатерины Второй, сенатской реформой занимался «Негласный комитет», Сенат, вот этот единый Правительствующий Сенат был объявлен «хранилищем законов», то есть органом, надзирающим над тем, чтобы законы не нарушались. Здесь принцип разделения властей не выдерживался.

Сперанский предлагает его ввести вполне последовательно.

Над Государственной Думой у нас оказывается Государственный Совет. Над Государственным Советом – державная власть государя. Правительствующий Сенат и Судебный Сенат формируются державной властью при посредстве Государственного Совета.

Исключительно императору принадлежало право законодательной инициативы. «Предложение закона должно предоставить исключительно правительству».

За императором остается право утверждения законов. То, что мы называем правом вето – можно утвердить, можно не утвердить. «Никакой закон не может иметь своего совершения без утверждения державной власти».

Полнота исполнительной власти принадлежит императору. Предложение Сперанского гласит: «В России вся исполнительная власть должна принадлежать власти державной».

Именно император объявлял войну, заключал мир. Именно император назначал Правительствующий Сенат, министров, он же министров увольнял. В чрезвычайной ситуации (было сказано: «для спасения Отечества») император мог издавать указы, минуя Думу.

Вообще, такое право, как правило, предоставляется любому главе государства, потому что действительно чрезвычайная ситуация может возникнуть в момент, когда парламент, например, находится на каникулах, в промежутке между сессиями.

Государственный Совет – очень интересный орган.

Но сначала о Думе все-таки. Здесь всё просто, об этом сказано: «Никакой новый закон не может быть издан без уважения Думы», то есть в обход Думы. Государь император законопроект внес, Дума приняла, уж после этого император утверждает.

Что касается Судебного Сената, то – да, император его формировал, но по предложению губернских дум. Император же назначал членов Государственного Совета.

О Государственном Совете у Сперанского было сказано очень интересно:

«В нем все действия части законодательной, судной и исполнительной соединяются, и чрез него восходят к державной власти и от нее изливаются».

Сперанскому казалось, что его схема настолько логична, настолько проста и убедительна, что, собственно, и возражений особо никаких быть не может. «Если Бог благословит все сии начинания, то к 1811-му году Россия воспримет новое бытие и совершенно во всех частях преобразуется». На гигантское, колоссальное преобразование он, по сути, отводит два года.

Но это вполне понятно. Ведь Россия – государство абсолютистское, где император может единолично пока принимать любые законы. А император, как кажется, всецело его поддерживает.

И действительно, царь, ознакомившись с «Введением к Уложению государственных законов», нашел, что проект Сперанского «удовлетворителен и полезен».

1-го января 1810-го года сделан первый шаг. Создан Государственный Совет. Царь вроде бы согласился, но строительство это начал не «снизу», а «сверху». Государственный Совет создан – но совсем не в том виде, в каком его Сперанский замышлял.

Еще раз. «Сословие, в коем все действия части законодательной, судной и исполнительной соединяются». А тот Государственный Совет, который был создан в 1810-м году, оказался лишь законосовещательным органом при монархе. Он так и останется законосовещательным вплоть до 1906-го года. Мы знаем, что были случаи, когда закон принимался по следующей формуле: «Присоединяясь к мнению меньшинства Государственного Совета».

Именно по этой формуле были приняты знаменитые «Положения 19-го февраля», покончившие в России с крепостным правом. Государственный Совет предложенный ему проект отверг по целому ряду важных пунктов. А Александр Второй поддержал.

Любой законопроект шел в Канцелярию Госсовета. Эту Канцелярию возглавлял Государственный секретарь, как раз Сперанский эту должность и получил. А затем законопроект подлежал утверждению царя. А царь мог и поддержать, и не поддержать.

Дворянство, узнав о проектах Сперанского, просто пришло в ужас.

Был такой очень крупный сановник, известен он главным образом как попечитель столичного учебного округа, Дмитрий Рунич. Он писал так о том, что творилось в дворянских домах:

«Самый недальновидный человек понимал, что вскоре наступят новые порядки, которые перевернут вверх дном весь существующий строй. Об этом уже говорили открыто, не зная еще, в чем состоит угрожающая опасность. Богатые помещики, имеющие крепостных, теряли голову при мысли, что Конституция уничтожит крепостное право. И что дворянство должно будет уступить шаг вперед плебеям. Недовольство высшего сословия – было всеобщее».

То, что дворянство было недовольно грядущим увольнением вот с этим средним состоянием, с купцами, мещанами, казенными крестьянами – это совершенно понятно.

Но, простите, а откуда оно здесь увидело угрозу крепостному праву?

Ведь Сперанский к крепостному праву относился отрицательно, он говорил, что на него можно смотреть лишь как на временное зло, которое неминуемо должно будет иметь свой конец, поскольку противоречит человеческой природе.

Но в то же время, не забывайте, одна его записка называлась «О постепенности усовершенствования общественного». И в ней, и в записке «О свободе и рабстве» Сперанский пишет, что «гражданская свобода должна явиться лишь отдаленным и постепенным результатом свободы политической».

Поэтому он вовсе в свой проект не вносит предложения освобождать крепостных. Наоборот, он пишет, что «дворянству нужно предоставить особенное право приобретать недвижимые имения населенные». «Особенное» – то есть «исключительное» право.

Если посмотреть весь комплекс его записок, то становится понятно, что он намечал в дальнейшем сначала установить определенный уровень повинностей, максимум, который нельзя будет превышать. Затем вернуть крестьянам право перехода.

Это, кстати, характерно для всех тех, кто писал о замыслах освободить крестьян в первой половине XIX века. Никто из них не проходил мимо восстановления Юрьева дня.

В данном случае дворянство, не просвещенное и не обладающее государственными талантами Сперанского, на мой взгляд, оказалось гораздо его предусмотрительнее и дальновиднее. Вот такой парадокс.

У Алексея Толстого в романе «Петр Первый», когда речь идет об Ивашке Бровкине, мужике, который затем превращается в богатейшего купчину, есть такая фраза: «Заробел не умом – заробел поротой задницей».

Дворянство спиной, шкурой почувствовало, что там, где водится Конституция, там, где всему населению предоставляются гражданские права – там крепостничество невозможно. Сперанский считает, что оно еще возможно в течение какого-то времени, а вот дворяне чувствуют, что одно потянет за собой другое.

Дальше от этого глобального проекта мы вынуждены обратиться к двум совершенно частным, казалось бы, законопроектам. Причем один из них вообще приписывается Сперанскому-то зря. Не в Сперанском тут было дело. Это еще в 1803-м году Александр Первый в одном из своих манифестов обещал.

Что же это за два указа?

Указ об отмене присвоения чинов за придворные звания. С давних пор лица, подвизающиеся при дворе и получившие пятый ранг камер-юнкера, получали и соответствующий чин гражданский по Табели о рангах. Перешедшие в камергеры получали чин четвертого ранга. Что это за ранги?

Первый ранг – канцлер.

Второй – действительный тайный.

Третий – тайный.

Четвертый – действительный статский (генерал; вот это Сперанский имел).

Пятый – статский советник (полковник).

Сказано было так. Все, кто имеет придворные звания, должны будут избрать род действительной службы. А в противном случае будут лишены чинов.

Это по аристократической молодежи должно было ударить очень серьезно. Потому что многие никакой службы не несли, подвизались при дворе, а чины имели – и потом на гражданской службе могли претендовать сразу на высокие должности, этим чинам соответствующие.

Второй Указ был основан на царском манифесте 1803-го года и коснулся всей российской массы чиновничества. Дело в том, что был определенный порядок: прослужил чиновник сколько-то лет – он получает следующий чин, еще сколько-то лет – опять чин. Отныне практика эта порочная отменялась. И всякий, кто претендовал на чин восьмого ранга (а это чин коллежского асессора, он давал дворянство на статской службе), должен был предъявить либо диплом об окончании университета, либо свидетельство о сдаче экзаменов.

Вот эти экзамены:

  • Грамматическое знание русского языка и правильное на нем сочинение. Сегодня 11 класс писал, насколько я знаю, предвыпускное сочинение. Так вот, «правильное на нем сочинение».
  • Знание, по крайней мере, одного языка иностранного и удобность перелагать с него на русский.
  • Основательное знание прав естественного, римского и частного гражданского.
  • Сведения в государственной экономии и законах уголовных.
  • Основательное знание отечественной истории.
  • История всеобщая с географией и хронологией (здесь, видимо, уже можно было без «основательного знания»).
  • Первоначальное основание статистики, особенно русского государства.
  • Знания, по крайней мере, начальных оснований математики и общие сведения об общих частях физики.

По тем временам экзамен варварский. Да и сегодня, думаю, сдать его не всякий отважился бы. Вот что пишет современник:

«Если постановление о придворных званиях возбудило против Сперанского высшее сословие, то легко представить себе, какой вопль за постановление об экзаменах поднялся против него в многочисленном сословии чиновников, для которых этим постановлением внезапно изменялись все их привычки, все цели, вся, можно сказать, жизнь».

Кто возглавил оппозицию против Сперанского?

Во-первых, это салон императрицы матери, Марии Федоровны. Во-вторых, тверской салон Великой княжны. Екатерины Павловны, это любимая сестра императора Александра, с которой он из всех родственников был, пожалуй, ближе всего. Кроме этого, литературный кружок «Беседа» во главе с адмиралом Шишковым.

Кружок «Беседа» – это такое литературное сообщество архаистов. Шишков требовал писать литературные произведения никоим образом не обыденным русским языком, а исключительно торжественным церковнославянским слогом, и страшно возмущался Карамзиным, полагая, что «разврат нравов приуготовляется развратом вкусом», и, добавляя, что «книгу господина Карамзина «Наталья, боярская дочь» я бы вырвал из рук дочери своей».

Еще один влиятельный представитель оппозиции Сперанского – это как раз упомянутый Николай Михайлович Карамзин. Это в литературе они враги. А здесь они объединились.

Вот она, оппозиция курсу реформ. То, что историки называют «оппозицией Александру Первому справа». Александр Семенович Шишков, Николай Михайлович Карамзин и Екатерина Павловна.

Стал распространяться слух о том, что Сперанский – масон. Слово «масонство» в последние десятилетия вообще звучит страшно, особенно если еще приставка вначале. «Жидомасонство», «мировое правительство» и тому подобная бредятина. Но дело в том, что в первые годы царствования Александра Первого, масонство было вовсе не какой-то выдумкой, мифом. Это были вполне реальные сообщества.

В России насчитывалось около 200 масонских лож. Масонами с полного согласия императора были его «молодые друзья» (члены «Негласного комитета»). Сам Сперанский, кстати, вошел в одну из масонских лож по прямой рекомендации императора. Входили в масонские ложи многие генералы и министры.

Но именно поэтому в кругах, близких к Шишкову, Державину, масонство был страшный жупел. Масонства опасались, в масонстве видели проявление французского революционного духа.

Но это еще не самое страшное обвинение. Оказывается, Сперанский не только масон, но он еще и член тайного общества иллюминатов. А вот о них рассказывали – что они-де мечтают уничтожить существующий порядок и уравнять состояния. Но и это было не самым страшным обвинением.

Самым страшным обвинением было обвинение в измене, в шпионаже. Кому же задумал предать Родину Сперанский? Естественно, тому самому Наполеону, который им так восторгался в Эрфурте. Сперанский, по словам Шишкова, «был подкуплен Наполеоном предать ему Россию под обещание учредить ему корону польскую». Сам Михаил Михайлович, когда про это обвинение услышал, сказал: «Ну, за корону все-таки не так обидно продать Родину, как за деньги». При этом ни Шишкова, ни тех, кто ему внимал, как-то не остановило, что Сперанский – сын православного батюшки, глубоко православный человек и на роль католического польского короля ну вот никак не тянет.

Именно Карамзин с помощью Екатерины Павловны передал царю так называемую «Записку о древней и новой России» – записку, которая, видимо, и стала все-таки решающим аргументом для расставания царя со Сперанским.

«Одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство, – писал Карамзин, – есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основы империи, и коих благотворность остается доселе сомнительною».

Великий лозунг всех консерваторов – стабильность.

«Дворянство и духовенство, Сенат и Синод как хранилище законов, над всеми – государь, единственный законодатель, единственный источник властей – вот основание российской монархии».

Карамзин, обращаясь к Александру, пишет:

«Государь. История не упрекнет тебя за зло, прежде тебя бывшее (положим, что крепостное состояние крестьян есть действительно зло). Но ты будешь ответствовать Богу и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных постановлений. Я не знаю, – пишет Карамзин, – хорошо ли поступил Годунов, отняв у крестьян свободу. Но знаю, что ныне им неудобно возвратить оную».

А почему неудобно? Потому, что человека должно к свободе подготовить. Здесь возникала квадратура круга. До тех пор, пока человек находится в рабстве, его к свободе подготовить нельзя. Это абсолютно неразрешимая задача.

Теперь посмотрите на сопутствующие обстоятельства.

Весна 1812-го года. Война самым явным образом на пороге. В этой ситуации проводить реформы, которые вызывают явное недовольство дворянства, смертельно опасно.

Один из современников пишет: «Государь желал найти точку, которая, возбудив патриотизм, соединила бы все сословия вокруг него, для достижения сего нельзя было ничего лучше придумать измены против государства и Отечества».

Воля ваша, но звучит опять актуально. Патриотизм как способ объединения вокруг власти, и для возбуждения патриотических чувств ничего нельзя найти лучше, как измена.

«Публика, правильно или неправильно, всё равно давно провозгласила во всей России изменником Сперанского. На кого ж мог выбор пасть лучше, как не на него».

Есть даже версии такие, что царь, понимая, что надо отвести от себя недовольство, в интриге против своего ближайшего сотрудника сам принимал участие.

Разговор между ними состоялся 17-го марта, продолжался больше двух часов. Сперанский вышел от царя в слезах. О чем они говорили? К счастью или к сожалению, но звукозаписи тогда не было. Этого мы не узнаем никогда. Обвинял ли его царь или говорил «Михаил Михайлович, я вынужден» – это осталось между ними. Ни тот, ни другой никогда об этом не рассказал. Зато общество возликовало.

Вот эта запись – из женского дневника:

«Бог ознаменовал милостью свою на нас. И враги наши пали. Открыто преступление в России необычайное, измена и предательство. Изверг, не по доблести возвышенный, хотел доверенность государя обратить ему на погибель. Принята была весть с восторгом. Посещали друг друга для поздравления. Воздали славу и благодарение спасителю Господу и хвалу сыну Отечества, открывшему измену, но нам неизвестному».

Никакого сына Отечества, который измену открыл, конечно, не было, потому что, для начала, не было измены, а были доносы. И было решение царя, чтобы сознательно этим доносам пойти навстречу.

Однако автор дневника продолжает:

«Никого, однако же, измена не удивила; давно ее угадывали из всех новых постановлений».

Все знали, оказывается, кто изменник. А вот что это за сын Отечества такой загадочный?

В личных разговорах – и вот об этих разговорах уже воспоминание есть – совершенно нескрываемо сожалел: «У меня в прошлую ночь отняли Сперанского». Если я не ошибаюсь, это Петру Михайловичу Волконскому сказано. «Теперешние только обстоятельства и могли вынудить у меня эту жертву общественному мнению».

Кто назначается государственным секретарем? Шишков. Разворот на 180 градусов.

Дальше речь мы должны вести уже о личной судьбе Сперанского. Понятно, что за ним сохранилось звание уже далеко не статского, а тайного советника, он уже третий ранг к тому времени имел. Ему платили жалование, получал в год шесть тысяч рублей. Ссылка такая, комфортная. Но при этом поднадзорность, перлюстрация писем, донесения в Петербург о людях, которые его посещали. Он чувствовал себя как в клетке.

Когда ему разрешили в 1814-м году – война закончилась, такой остроты не было – перебраться в собственную деревню, он это воспринял с облегчением. Говорил о том, что хочет только частной жизни, обрел свободу и забвение. Всё это было хорошей миной. Игра была плоховата, потому что он чувствовал, что может многое, а руки связаны. Поэтому вскоре он начинает добиваться возвращения на службу.

В 1816-м году его, всё еще опального, с неснятыми обвинениями в измене, на службу возвращают. Указ такой, вежливый. Сперанскому дается шанс «усердною службой очистить себя в полной мере». Значит, он отчасти себя уже очистил, теперь в полной мере пусть очищает. Назначают его пензенским губернатором.

В упомянутой записке «О древней и новой России» Карамзин писал, что России нужны «не реформы, а пятьдесят умных губернаторов». Сперанский с убийственной логикой это мнение отвергает. «В администрации правила и учреждения, – пишет он, – занимают первое место; выборы, наряд исполнителей – второе. Следовательно, начинать с них есть начинать дело с конца. Ничего этим не поправишь».

Службу свою по пензенской губернии он, знаете, как называл? «Инвалидной». Понятно, это не тот масштаб.

В 1819-м году масштаб однако резко увеличивается. В марте 1819-го года он становится ни много ни мало генерал-губернатором Сибири. Сколько европейских держав можно там расположить? Но от города до города три года скачи – не доскачешь. Неделю можно ехать – человеческого жилья не встретить.

В Сибири он провел два года. Что он успел за это время?

Провел ревизию. Разогнал сибирских чиновников – взяточников и коррупционеров. Разработал новые административно-правовые основы управления сибирским краем. Собрал обширнейшие сведения о крае.

Но настал 1821-й год, он переводится в Петербург и становится членом Государственного Совета. Помните, каким он был в 1790-х годах. В Петербург вернулся другой человек. Это уже был не прожектер, это уже был вельможа, битый, холодный, расчетливый.

Настает 1825-й год. Сперанский подписывает (а может быть, и пишет действительно) брошюру, восхваляющую военные поселения. Военные поселения, которые современники называли «главным преступлением александровского царствования». Военные поселения, о которых он сам отзывался, как об абсолютно пустой затее.

В 1825-м году, как известно, случается декабрь.

Известно, что некоторые декабристы рассчитывали привлечь Сперанского к участию во временном революционном правительстве. Исследовалось даже, не был ли Сперанский причастен к заговору. По-видимому, не был.

Когда утром 14-го декабря декабрист Корнилович предложил ему войти в состав временного правительства, Сперанский дал ему следующий ответ: «Одержите сначала верх. Тогда все будут на вашей стороне». Другой человек.

Есть свидетельство другого декабриста, барона Штейнгеля: «Из окна наблюдает Сперанский за происходящим на Сенатской площади и с сожалением произносит: «И эта штука не удалась».

А вот здесь, что самое интересное, мнение историков расходится. Они пишут, что он сожалеет о неуспехе восстания. Другие – что он сожалеет о провале миссии митрополита Серафима, который приходил к восставшему каре и пытался уговорить разойтись, пытался умиротворить и обойтись без крови. Кто его знает, что он имел в виду.

А потом Николай его привлекает к участию в работе Верховного уголовного суда. Не Сперанский оказывается тем единственным, кто выступил против смертной казни.

А ведь мы знаем, что пятерых, поставленных вне разрядов, повесили. Но повесили потому, что царь, по традиции, все наказания смягчил на один разряд. Первоначально к повешению приговаривался первый разряд, это значительно большее количество людей, а поставленные вне разрядов подлежали четвертованию. И никто в момент вынесения приговора не мог знать, соблюдет Николай традицию смягчения или не соблюдет.

Против смертной казни выступил только Мордвинов. Сперанский не выступил. Сперанский всё подписал.

Впереди у него колоссальная работа. У него впереди работа во втором отделении Канцелярии, собственной Его Величества Канцелярии. Это второе отделение было создано специально для кодификации законов.

Действительно работа была проделана колоссальная. За 1828 – 1830-й годы было издано 45 томов. Неудобоваримая аббревиатура – ПСЗРИ – «Полное собрание законов Российской Империи». Там 31 тысяча законодательных актов! Всё, что издавалось когда-либо с 1649-го по 1825-й годы.

А потом еще 15 томов Свода законов Российской Империи, куда включены только те законы, которые на данный момент действовали. Свод действовал до великих реформ Александра Второго. За это Сперанский получил графа. Это действительно колоссальный труд, который до Сперанского никому не удавалось осуществить.

Будь на месте Сперанского кодификатором любой другой человек, это бы его уже прославило на века. Для Сперанского, извините, это не тот масштаб. Сперанский должен был остаться в истории преобразователем. А остался кодификатором. Выдающегося ранга, но все-таки сановником. Когда будет создана задуманная по проекту Сперанского Государственная Дума? Через 95 лет после того, как он предполагал ее создать – в 1906-м году. Извините, но такие промедления история никогда не оставляет безнаказанными.

HTML-код 940
HTML-код 940
Аудио-версияMP3 • 82 Мб
Читать расшифровку

Открытый урок Леонида Кацвы

«Александр II Освободитель: Великие реформы 60-70-х гг»

Сегодня у нас не вполне обычный герой, если сравнивать его с теми, о которых мы говорили ранее на открытых уроках. Дело в том, что император Александр, по сути дела, не является прирожденным реформатором. Больше того, он начинал он свою государственную деятельность на позициях вполне консервативных.

Разговор о нем во многом интересен тем, как обстоятельства формируют человека. Не человек создает в данном случае обстоятельства, а обстоятельства диктуют, какую политику проводить.

На престол он вступил в очень сложное время, когда страна терпит поражение, потому что Крымская война идет плохо. Правда, Севастополь еще не пал. Он падет только во второй половине 1855-го года, новый император вступил на престол в феврале.

Войне сопутствуют разные малоприятные экономические обстоятельства. Например, за 1853 – 1856-й годы дефицит госбюджета возрастает с 52-х миллионов рублей до 300 с лишним. Курс бумажного рубля падает, потому что приходится печатать необеспеченные бумажные деньги, чтобы покрывать военные расходы. Соответственно, пошла прахом финансовая реформа Канкрина. Казна сводит концы с концами только благодаря водке, винным откупам. В 1845-м году винные откупа давали треть доходов государственного бюджета. В 1856-м году – более 43%.

Отсюда та знаменитая, ставшая поговоркой характеристика, которую российской действительности дал один вполне консервативный сановник, впоследствии министр государственных имуществ Петр Александрович Валуев. Характеристика эта, как ведомо, звучит: «Сверху – блеск, снизу – гниль».

Ну и давайте вспомним, что пишет Герцен: «Смерть Николая – больше, чем смерть человека. Это смерть начал, неумолимо строго проверенных и дошедших до своего предела. Россия сильно потрясена последними событиями. Что бы ни было, она не может возвратиться к застою».

Мы будем сталкиваться терминами, которые звучат чрезвычайно современно.

Первый из них – это «застой». Что такое застой для людей моего поколения? Вторая половина 1960-х – начало 1980-х годов XX века. Но термин изобретен, как видите, не в наше время.

Что за человек вступает на престол?

Александр Второй родился в 1818-м году, ему было 36 лет, когда он вступил на трон. Для того времени возраст достаточно зрелый. Он получил совершенно нетрадиционное для русских монархов образование.

Его отца, Николая, воспитывали как будущего военного. Известно, что Николай всегда с гордостью говорил о себе: «Я старый гвардейский сапер».

В наставники своему сыну это «старый гвардейский сапер», тем не менее, приглашает Василия Андреевича Жуковского, который воспитывает будущего царя не как офицера, не как военного человека, а как государственного деятеля. Правда, между царем и приглашенным им воспитателем совсем не было единства взглядов по поводу того, каким образом наследника воспитывать, но царь Жуковскому доверился. Смотрите, что поэт пишет, обращаясь к своему воспитаннику. «Уважай закон и научи уважать его своим примером. Закон, пренебрегаемый царем, не будет храним и народом. Люби и распространяй просвещение. Оно сильнейшая подпора благонамеренной власти. Народ без просвещения есть народ без достоинства. Люби свободу, то есть правосудие, ибо в нем и милосердие царей, и свобода народов. Окружай себя достойными помощниками. Слепое самолюбие царя предает его на жертву корыстолюбивым рабам».

У него была очень обширная программа образования. От химии до политики и финансов, и даже до курса лекций государственных законов, причем читал ему этот курс не кто-нибудь, а сам Сперанский (наш предыдущий герой).

Он первым из русских самодержцев совершил в завершении образования длительное путешествие по России, оно продолжалось семь месяцев.

Первым пересек Урал.

Первым из Романовых побывал в Сибири.

Затем он отправляется в Европу. Здесь он оказывается во всех европейских странах, кроме Франции, и, соответственно, Испании и Португалии. С Францией отношения были тогда очень напряженные.

Остальную Европу он объехал.

Оказывается, Николай считал, что для того, чтобы сын смог принять державный руль, он должен познакомиться и с просторами своей немалой державы, и повидать Европу.

В такие ознакомительные путешествия со времен Петра Великого русские цари не ездили. Понятно, есть исключение, связанное с Александром Первым, который в Европе проводил одно время больше, чем в России. Но это все-таки после войны 1812-го года и до возвращения в 1816-м году.

Жуковский оценивал своего воспитанника и относил к его сильным чертам чувство долга, здравый смысл, гордость, внутреннее благородство. Но он видел и недостатки. Среди недостатков отмечал нехватку настойчивости, в то же время страсть к спорам, желание быть всегда правым. Нехватка и настойчивость – это, на первый взгляд, не очень и увязывается. Но, видимо, Жуковский имел в виду другую настойчивость – настойчивость не в споре, а в деле. На мой взгляд, потом это совершенно не подтвердится.

Но вот 1840-е годы, когда отец начинает его привлекать к работе в Государственном Совете. Неизменно наследник занимает по всем обсуждаемым вопросам строго консервативные позиции, оказываясь «правее» самодержца. Неслучайно кто-то из историков удивлялся, что при чтении документов создается впечатление, что Николай глубже. Может быть, потому, что все-таки давила вот эта исполинская фигура царя на сына и не давала ему развернуться.

Вы, наверное, знаете, что, уходя в мир иной, Николай обратился к сыну со словами: «Сдаю тебе команду не в полном порядке». По крайней мере, такова устойчивая легенда. Оказывается, что приниматься надо разом за всё, потому что всё «трещит» – и финансы, и железные дороги, и промышленность, и военное дело, поскольку все разваливается.

Вот этот колосс военный, который создавался на протяжении тридцатилетнего николаевского царствования, оказался совершенно несостоятелен именно в том главном деле, ради которого он создавался.

Мартовская записка Михаила Петровича Погодина, он историк консервативный, один из столпов теории официальной народности: «Свобода – вот то слово, которое должно раздаться на высоте русского самодержавного престола. Простите наших политических противников. Объявите твердое намерение освободить постепенно крестьян, определяя известную сумму из государственных доходов для выкупа их по жребию.

Облегчите цензуру под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания».

Первое время, до осени, до падения Севастополя, Александру Второму не до реформ и не до новшеств. Все-таки идет война, еще не потеряны, как ему кажется, шансы на благоприятный успех. Но после падения Севастополя, когда всё становится понятно – начинаются первые изменения, которые коснулись кадров.

Уходит в отставку Председатель Комитета министров и Государственного Совета граф Чернышёв. Отправляется в отставку министр иностранных дел, всё николаевское царствование занимавший эту должность, Карл Васильевич Нессельроде. Уходит в отставку печально известный николаевский министр путей Петр Андреевич Клеймихин - живой символ коррупции. Именно на него Николай топал ногами и кричал: «Могу ли я найти во дворце хоть одну табуретку и присесть на нее, чтобы это не было опротестовано кредитором?». Но уволить не уволил.

Уходит в отставку Леонтий Васильевич Дубельт. Он при Бенкендорфе сначала и при Орлове потом оставался и начальником штаба корпуса жандармов, и управляющим третьим отделением. Шефом так и не стал, и начальником третьего отделения так и не стал, из-за чего очень переживал.

В большой, очень интересной статье о Дубельте, опубликованной некогда в сборнике «Пути в незнаемое», Натан Яковлевич Эйдельман эту отставку прокомментировал так: «Под Дубельтом нельзя было больше жить».

Причем матушка императора, вдовствующая императрица Александра Федоровна, его упрекнула: ну, как это он так обходится с заслуженными отцовскими соратниками. Вот тут он ей и ответил: «Папа́ был гений. Ему нужны были только исполнители. А я не гений, как папа́. Мне нужны умные советники». Характеристика увольняемых – исчерпывающая.

Но полностью избавиться от отцовских персонажей он не может. Других людей в его «обойме» нет. Я сказал, что ушел в отставку Чернышёв, а его место занял Алексей Федорович Орлов, вчерашний шеф жандармов. А на место Орлова? Владимир Алексеевич Долгоруков, вчерашний военный министр.

О нем, кстати, хорошо было сказано когда-то, известный остроумец Александр Сергеевич Меньшиков о нем написал, что князь Долгоруков «имеет тройное отношение к пороху – он пороху не нюхал, он пороху не выдумает, и он не посылает пороху в Севастополь». Его не увольняют – он перемещается в кресло жандармов. Это неслучайно. Вспомним, что говорил когда-то Александр Первый одному из близких ему людей: «Некем взять».

Другой вопрос: параллельно с ним почти те же замыслы вынашивали будущие декабристы. Но проблема в том, что они друг другу не известны. Они друг от друга таятся.

Был такой при Николае сановник, Дмитрий Николаевич Блудов, которому принадлежит замечательное определение того, что такое абсолютизм, и чем он отличается от деспотизма. Он как-то сказал: «Государь может, конечно, изменить закон. Но пока закон не изменен, он обязателен, в том числе и для монарха».

В записке 1857-го года Блудов, который возглавлял тогда Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, написал так: «Законодатель не должен видеть препятствия в недостатке хороших людей в России. Если он будет действовать под влиянием той мысли, что у нас нет людей, то в таком случае не представляется и никакой надобности в улучшении».

Прошли годы, наступили уже 90-е годы XIX века. Был такой историк – Джаншиев. Он в книге о 1860-х годах буквально с изумлением пишет: «Невесть откуда явилась фаланга молодых, знающих, трудолюбивых, преданных делу, воодушевленных любовью к Отечеству государственных деятелей, шутя двигавших вопросы, веками ждавших очереди, и наглядно доказавших всю неосновательность обычных жалоб на неимение людей».

Возникает вопрос: почему в одни эпохи «некем взять», а в другие эпохи – избыток государственных талантов. Еще раз повторяю - людей делают обстоятельства. Когда есть куда силы приложить, когда не появляются «лишние люди». При Екатерине Второй не было «лишних людей». Формула «служить бы рад – прислуживаться тошно» при Екатерине была невозможна. Служить государю и служить Отечеству было синонимами, а уже при Николае так не было.

Теперь появляется возможность послужить Отечеству. Отсюда и люди появляются.

Но отставки – это полдела. Не отставками всё определяется. Параллельно с отставками стремительно происходит смягчение цензуры. Власть, наконец, осознает то, о чем полиция доносит давно. Из-за цензурных строгостей распространяется рукописная литература, гораздо более опасная, либо она считается жадностью, и против нее бессильны все полицейские меры. То, что тогда называлось «рукописной литературой», в наше с вами время называлось «самиздатом».

Вообще, известно, что термин «самиздат» первоначально значился как «сам себя издат». Конечно, были пишущие машинки, магнитофоны. Всё равно многое делалось вручную.

Не нами придумана формула «запретный плод сладок». Совершенно точно это укладывается в формулу, читается с жадностью, и против нее бессильны все полицейские меры.

Буквально через несколько лет, прошедших после смерти Николая снимается запрет на ввоз литературы из-за границы, введенный в 1848-м году. Снимается запрет на поездки за границу. Появляются новые журналы. Университетский устав 1835-го года не отменяется пока, но дополнительные строгости, введенные в 1848-м году, исчезают.

1856-й год, август - по случаю коронации дана амнистия. Кому? Декабристам. Они не дожили почти. Очень немногие вернулись, кое-кто предпочел остаться в Сибири. Но важен сам факт амнистии.

Неслучайно историк и географ Константин Иванович Арсеньев про ту ситуацию пишет так: «Граница между дозволенным и недозволенным становилась всё менее и менее определенной».

Дневник современницы: «Все невольно чувствуют, что как-то легче стало дышать». Здесь мы наталкиваемся на второй термин, который большинство наших сограждан, конечно, воспринимает как связанный с XX веком. Это термин «оттепель».

Когда в 1954-м году Илья Григорьевич Эренбург выпустил небольшую повесть под таким названием, то современники говорили, что он осторожный и мудрый человек. Он понимает, что это не «весна», а «оттепель». А, на самом деле, Илья Григорьевич просто цитировал. Цитировал публицистику столетней давности, которую, конечно, большинство не помнило, да и откуда могло помнить.

Манифест об окончании Крымской войны: «Правда и милость да царствуют в судах. Да развивается повсюду с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности. И каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодами трудов своих».

Это для российских людей, умеющих читать между строк, лучше, чем читать строки. Конечно, в этом сразу был опознан намек на грядущие реформы, прежде всего, реформу законодательства и реформу судопроизводства.

Но, как писали те же современники (и сам Александр Второй), узел всяких зол, средоточие проблем – это крестьянский вопрос, крепостное право. «Первое дело, – пишет он, – нужно освободить крестьян, потому что здесь узел всяких зол».

Василий Осипович Ключевский пишет: «Разрешение этого вопроса стало требованием стихийной необходимости, особенно когда Севастополь ударил по состоявшимся умам».

«Севастополь ударил по состоявшимся умам». Все-таки тридцать лет топтания на месте. Девять секретных комитетов, которые, кроме как реформы государственной деревни, ничего серьезного на свет не произвели. А теперь становится понятно, что больше на месте топтаться нельзя, иначе просто погубим страну, потеряем.

Конечно, было и опасение вот этого начала «снизу». Сейчас я вспомню эту знаменитую цитату из Александра Второго.

Но, понимаете, в чем проблема. Конечно, крестьянские выступления были. Это больше волнения, чем восстания. Но их в год по нескольку десятков, все они разрозненные. Едва ли какой-то из них требовал для подавления более роты солдат. Непосредственной опасности государственному строю они не представляли.

Знаменитая советская концепция революционной ситуации, связанной с именем знаменитого советского историка, академика Милицы Васильевны Нечкиной, носила, конечно, более идеологический характер. Никакой непосредственной опасности революции на рубеже 1850 – 1860-х годов не имелось.

Пугающим было другое - что эти крестьянские выступления не прекращались. В одном месте, в другом месте, в двадцатом, тридцать пятом. Порой они приобретали совершенно экзотический характер. Например, распространился слух о том, что кто переселится в Крым – тому свобода. Десятки тысяч людей пришлось поворачивать назад с применением вооруженных команд на дорогах.

Другая история. Очень много говорится о том, как русские крестьяне охотно записывались в ополчение. Только вот до какой степени это был патриотический порыв, а до какой степени это было влияние слуха чрезвычайно устойчивого, что ополченцам – свобода – это мы не узнаем никогда. Социологических исследований провести как-то не собрались.

По южным губерниям прокатывается буквально эпидемия сельских приговоров о закрытии кабаков и запрете употребления алкоголя. Почему? Время теперь не такое – скоро государь волю объявит. Это вошло в историю как «трезвенное движение». Поскольку трезвость и Россия со времен великого князя Владимира, которому предписываются замечательные слова о «веселии Руси и испитии» – факторы не очень совместимые, то это власти напугало страшно, потому что это походило на подземный гул накануне землетрясения.

Вот, наконец, март 1856-го года – царь приезжает в Москву. Тут происходит случайность. Московский генерал-губернатор, вполне себе крепостник, граф Арсений Андреевич Закревский, обращается к царю с просьбой развеять слухи о грядущем освобождении крестьян. Александр Второй об этом, видимо, говорить совершенно не собирался. Поэтому в том, что он произносит, слышится явное раздражение.

Эта его реплика существует, по крайней мере, в трех разных вариантах в литературе, и понятно, почему. Магнитофонов по какой-то странной прихоти судьбы в XIX веке не было, стенографировать никто не собирался. Люди услышали, впали в коматозное состояние, прибежали домой – записали, кто как запомнил.

Вот один из вариантов: «Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам. Это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево. Но чувство враждебности между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существуют, и от этого уже было несколько случаев неповиновения к помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что и вы одного мнения со мною. Следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу».

Все остальные варианты отличаются только чуть-чуть стилистически, но смысл совершенно понятен.

Алексей Ираклиевич Лёвшин, товарищ министра внутренних дел, в своих мемуарах записывает: «Речь государя была громовым ударом для большинства публики и светлым лучом надежды для немногих».

Лев Николаевич Толстой свидетельствует о том, что 9/10 помещиков никакого освобождения крепостных не желали в это время и рассчитывали, что обойдется, что жить будем по-прежнему, «ужо как-нибудь».

Вот, пожалуйста, вам письмо, которое приходит в Петербург из Орловской губернии: «У нас рассказывают, что составляется Уложение о свободе крестьян. Это нас сильно беспокоит, потому что такой переход нас всех разорит. Всё у нас растащат».

Не забывайте, что масса провинциального дворянства вообще ни о каких высоких экономических вопросах не задумывалась. Она привыкла, что есть дворовые, которыми можно распоряжаться и помыкать. Что если нужно налить воды, то – «Глашка, налей!». Это услуги бесплатные, привычные.

Поставьте себя на место гоголевской героини. Не будем сейчас брать единственного, на мой взгляд, рационального хозяина из «Мертвых душ» Собакевича: со всей его грубостью, но он – рациональный хозяин. Возьмем Коробочку. Как ей пережить, что у нее не будет больше этой бесплатной прислуги? Я уж не говорю про крестьян, которые ее обеспечивают. Как ей с этим смириться? Для нее основы мироздания рухнут, если крепостное право отменить.

На этом психологическом фоне МВД предпринимает ту же попытку, которую оно вообще-то предпринимало сорок лет назад, в 1816-м, по инициативе Александра Первого - организовать дворянские ходатайства об улучшении крестьянского быта хотя бы, а лучше об освобождении.

Почему нужны дворянские ходатайства. Потому что это инициатива пойдет от дворян, тогда и дворянского заговора можно не бояться, и крестьяне будут перед фактом, что баре сами свободу им даруют. Но только не получилось ничего. Как в 1816-м, так и в 1856-м дворяне великорусских губерний никакого ходатайства подать не согласились. Тогда удалось убедить остзейских дворян, теперь – литовских. Литва с остзейским краем все-таки рядышком, условия близкие. Только Литва, литовские губернии тогдашние – не совсем то, что сейчас. К Виленской и Ковенской губерниям надо прибавлять еще одну – Гродненскую.

Но дело в том, что они просят об освобождении по тому же остзейскому образцу, то есть без земли. В тот момент еще о том, чтобы освобождать крестьян с землей, помышляют очень немногие. Не удалось, литовских дворян недостаточно, значит, Александр встает в старую колею: он создает 11-й, последний в истории секретный комитет по крестьянскому делу, в котором, кстати, абсолютное преобладание крепостников.

Мало того, что это крепостники, но это люди, плохо знакомые с крестьянским вопросом, и не являются в нем специалистами. Они разрабатывают такую очень постепенную программу. Сначала инвентарии, то есть точное определение повинностей. Потом личное освобождение с закреплением за землей. Только потом – окончательное освобождение. Тот же Лёвшин издевательски пишет: «Нить длинная, особенно для того, кто знает, с какой целью ее полагали тянуть».

В этот самый момент в ноябре 1857-го года приезжает в Петербург генерал-губернатор литовских губерний Владимир Иванович Назимов. Человек из тех, кто «пороху не выдумает». Но очень прямолинейный, видимо, достаточно честный и к интригам не склонный. Он говорит: «Мне вернуться в свои губернии без рескрипта невозможно, я с ходатайством приехал, я должен вернуться с ответом».

Дальше начинается не то приключенческий фильм в стиле вестерна, не то калейдоскоп какой-то стремительный. Царь распоряжается рассмотреть вопрос срочно. В МВД, просто не выходя из здания в течение 48-ми часов, подготовили рескрипт. День и ночь работали над ним.

Рескрипт совсем не о том, чего хотели литовские дворяне. Конечно, землю в собственность крестьянам никто не предлагает, за исключением так называемой усадебной, то есть под домом и огородом. Но «остзейский вариант» предполагал, что полевой земли крестьяне будут лишены совсем. Либо арендуйте , либо на этой земле можете работать по найму – батрачить.

Рескрипт говорит другое: полевую землю крестьянам в достаточном количестве для прокормления, исполнения государственных обязанностей и обеспечения барина в пользование за повинности. Согнать их с этой земли нельзя.

Рескрипт рескриптом, но Ланской и Лёвшин еще дополнили его инструкцией, в которой прямо говорилось об отмене крепостного права и передаче полевой земли в постоянное пользование крестьянам.

Тут члены Секретного комитета отличились. Они решили успокоить Россию: «это вас не касается, это только литовских губерний», и приняли глубокое решение – опубликовать рескрипт в официальном журнале МВД. А Ланской настоял: «И инструкцию мою тоже». Ланской и Лёвшин такого момента, конечно, не упустят.

В ночь на 24-е ноября 75 экземпляров рескрипта и инструкции спешно отправлены были на Николаевский вокзал и убыли в Москву. А утром члены Секретного комитета сообразили, что же они наделали. Да, это пока касается литовских губерний. Но проблема-то не в этом, а в том, что о запуске процесса освобождения официально известили всю Россию. Стоп – отправку приостановить! А поздно. А поезд ушел. Вот он, вестерн.

Я не шучу, говоря о вестерне. Всё это делалось с такой поспешностью, с такой боязнью опоздать. Действительно, получается голливудское кино. Поздно, отъехал поезд. Всё, нет больше никакой надобности в Секретном комитете. Секрет перестал быть секретом.

В 1858-м году Секретный комитет переименовывается в Главный. Дворяне во всех губерниях вынуждены создавать Губернский дворянский комитет по крестьянскому делу. Иначе получится: государь хочет, дворяне противятся. Тот самый кошмар, который может обернуться только одним: что дворян начнут поднимать на вилы. Это вечное мужицкое: «государь добр, баре не велят». А тут еще подтвердить это таким образом.

Конечно, в этих дворянских комитетах тон задавали почти повсеместно крепостники. Почему-то был один дворянский губернский комитет исключение – тверской. Почему в нем тотально преобладали либералы – для меня это факт необъяснимый. Может, случайно так получилось.

Люди, которые преобладали в этих комитетах, пытались всё сделать для того, чтобы шок свой преуменьшить. И переселяли под шумок крестьян на худшие земли, и, что гораздо важнее, эту передачу земли в пользование сделать не постоянной, а временной. Переходный период закончился, пожалуйте землицу назад, земля вся барская. Выкуп брать не только за усадебную землю, но и за освобождение самих ревизских душ.

Кончилось это высочайшим выговором. Царь потребовал все эти фокусы немедленно прекратить, потому что это противоречит ясно выраженной высочайшей воле.

Но проблема осталась. Освобождать с полевой землей в пользование или освобождать с землей в собственность. По этому поводу развернулась острейшая борьба. Казалось уже, что консервативная точка зрения в пользование за повинности побеждает.

Но в этот момент русскому крестьянству пришла помощь малого брата. Помощь пришла из Истляндии, там, где «остзейский вариант» был осуществлен. Началось в мае и продолжалось до июля довольно мощное крестьянское восстание. Стало понятно, что, по выражению Якова Ивановича Ростовцева, «отрезывая землю от крестьян, мы зажжем Россию».

Александр склоняется к тому, чтобы предоставить крестьянам возможность полевые наделы выкупать. Уже осенью 1858-го года в Петербург пошли проекты дворянских комитетов.

Россия – страна немаленькая. Географические условия здесь разные. Это вам не Люксембург. Поэтому в Черноземье, в Нечерноземье и степной полосе условия функционирования помещичьего хозяйства совершенно разные. В Черноземье плодородная земля, возможность товарного производства хлеба и рядом Черное море – удобство сбыта.

Нечерноземье - выпаханная земля, дохода не приносящая, к тому же помещичьи хозяйства здесь, как правило, без собственной запашки, а крестьяне на денежном оброке. Черт с ней, с землей. Если я получу землю, так мне же надо в нее деньги вкладывать. Надо будет улучшать землю, удобрять ее. Удобрение тогда было одно-единственное – навоз, или, в терминологии того времени, назём. Стоил он достаточно дорого. Купить необходимое количество удобрений – это большой расход. Кроме того, надо покупать скот, инвентарь. Одним словом, я лучше уступлю приличную часть земли, но возьму деньгами.

Если для черноземного помещика главное – сохранить максимум земли, то для нечерноземного главное – получить как можно больший выкуп.

Степь – это Херсонская, Астраханская, Саратовская, Самарская губернии. Здесь другая проблема. Здесь хорошая земля, и ее много. В Тамбовской или Воронежской губернии страшно тесно. А здесь – необозримые просторы. Но беда в том, что населения очень мало, чрезвычайно низкая плотность населения. Поэтому дать крестьянам земли мало – да плевать они на это хотели, они на захватном праве будут землей владеть. Как в Америке на дальнем Западе. Главное – где я работников возьму в свое хозяйство. Поэтому для здешних помещиков главное – это подольше сохранить барщину.

Чтобы всё это как-то привести к более-менее единому знаменателю, и созданы редакционные комиссии. В их главе – Яков Иванович Ростовцев.

Человека делают обстоятельства. Яков Иванович к крестьянскому вопросу не имел отношения до того, как его в Секретный комитет ввели. Ни сном, ни духом. Земли у него нет, крепостных у него нет. Служил он по военно-учебным заведениям, был начальником Штаба военно-учебных заведени. У него еще, как теперь принято говорить, бэкграунд нехороший.

13-го декабря 1825-го года 22-летний Яков Ростовцев, незадолго до этого принятый в тайное общество, предупредил Николая о том, что будет завтра, то есть, можно сказать, предал. А предал ли? Вопрос неоднозначный.

Мы ведь знаем, почему диктатор восстания Сергей Петрович Трубецкой не вышел на Сенатскую. А потому, что к тому времени, когда он мог выйти, он уже понял, что восстание проваливается. Если действовать активно, будет большая кровь. Ростовцев не просто выдал планы заговорщиков. В разговоре с царем он пытался преувеличить силы заговорщиков и убедить царя во избежание частично уступить.

Но, так или иначе, он сделал прекрасную карьеру, стал генералом. Где Ростовцев – и где крестьянский вопрос. Когда его вводят в Секретный комитет, он совершеннейший консерватор. Но только он обучаемый человек. Это ему принадлежат слова, которые я уже сегодня цитировал: «Зажжем Россию».

1858-й год изменил его точку зрения. Безземельную свободу он теперь называет «птичьей свободой». Его ставят во главе редакционных комиссий. Если в 1825-м ему 22, значит, теперь где-то 50 с копейками. А сотрудников он себе подбирает моложе – лет 35 – 40.

Среди этих сотрудников выделяется одна фигура. Это Николай Алексеевич Милютин. Мотор редакционных комиссий, подлинный их лидер. К тому времени уже имеет опыт проведения крестьянской реформы. В имении Великой княгини Елены Павловны, тетки Александра Второго, он подобную локальную реформу осуществил.

Ростовцев, Милютин, князь Черкасский, Самарин, еще несколько человек – они трудились буквально не покладая рук. В конце концов, подготовили компромиссный проект летом 1859-го года.

Его, правда, удержать полностью не удалось. Приглашались делегаты от губернских комитетов в Петербург в 1859-м, потом в начале 1860-го – они немножко этот проект ухудшили для крестьян. В нечерноземных губерниях выкуп подняли, в черноземных наделы подсократили. Временно обязанное состояние продлили, это пришло из степных проектов.

В разгар событий умирает Ростовцев. Если верно, что последние его слова были: «Государь, не бойтесь», то такой смерти можно позавидовать. Хотя это цитата вообще-то. Есть сведения, что это были последние слова кардинала Ришелье, обращенные к Людовику XIII. Может быть, Ростовцеву удалось это повторить. Но легенда устойчивая, я ее встречал в нескольких книгах.

На его место царь назначает… Милютина нельзя назначить. У Милютина репутация красного, это совершенно неприемлемо. Назначает Виктора Панина, служаку, консерватора. Уже ничего Панин изменить не может.

Так или иначе, но в октябре 1860-го года редакционные комиссии проект завершили, и он уходит в Главный комитет. А там – тоже изменения. Заболел и ушел в отставку Орлов. Председателем Комитета стал Великий князь Константин Николаевич, либеральная фигура.

С большим трудом Великий князь ухитряется «протащить» проект через «сито» Главного комитета. Голосование – 6 к 4. Исходно было наоборот: 6 против, 4 за, то есть уломал или протащил.

В 1861-м году в январе в Госсовет. Царь пишет: «Уже четыре года дело длится, возбуждает опасения. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства». А в эти три года, 1867 – 1860-й, среднее количество волнений достигает 170-ти в год. Многовато.

Государственный совет дело проваливает. По ряду ключевых позиций отвергает. А дальше следует Указ, который начинается знаменитой формулой: «Присоединяясь к мнению меньшинства Государственного совета, по традиции, царь не может принять решение, Госсоветом отторгнутое единогласно, а присоединиться к мнению меньшинства может».

19-е февраля, выбрана дата неслучайно. Это шестая годовщина восшествия на престол. Это лично важный для царя день. Царь подписывает Манифест об отмене крепостного права и знаменитые Положения 19-го февраля, которые полностью называются «Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости».

Причем кто-то из придворных ему сказал, что, наверное, желательно, чтобы присутствовал при подписании Председатель Главного комитета Великий князь Константин. Царь очень недовольным тоном ответил: «Зачем? Я и один могу подписать». Для него это было принципиально важно. Это дело жизни. Это то, с чем он останется в памяти.

Не знаю, известно ли вам это, но ни одному царю не было в России столько памятников, сколько Александру Второму. В каждой волости стояли. Только их все порушила советская власть. Это были не мраморные или бронзовые скульптуры, к которым мы привыкли как к памятникам. Это были памятные знаки. Съездите в Коломенское, там один такой памятный знак, не помню, откуда привезенный, стоит. Это небольшие памятники, поставленные на мужицкие копейки. Стоял памятник в Кремле, но его восстановить уже не удастся. Несколько лет назад по инициативе «Союза правых сил» и лично покойного Бориса Ефимовича Немцова установлен памятник близ Храма Христа Спасителя.

Это довольно любопытная вещь. Петру памятник никогда не рушили. Знаменитая конная фигура на двух опорах, памятник Николаю, всегда стоял. А памятник Царю-освободителю снесли, следа не осталось.

А обнародовано положение было 5-го марта. Чего ждали с 19-го февраля до 5-го марта, две недели? Никто не догадается? Ждали, пока Пост начнется. Постом резко уменьшалось пьянство. А пьянство по такому поводу могло принять масштабы гомерические.

Вообще, власти готовились к 5 марта как к войсковой операции. Для подавления возможных волнений 80 полков было подготовлено. 80 полков! В Петербурге держали три тройки на подхвате на случай, если придется вывозить государя.

Российская полиция – это нечто все-таки необыкновенное. По случаю грядущего освобождения полиция издала предписание, чтобы население Петербурга не смело шумно ликовать. Один пострадавший все-таки нашелся. Это был дворник, который после объявления воли закричал «ура». За что и был препровожден в часть и там выпорот. Не положено по случаю воли кричать «ура», дурно это.

Если говорить всерьез, то никакие опасения тогда не оправдались. Толпа, которой было запрещено ликовать, выслушала в безмолвии, поднесла царю хлеб-соль. А на следующий день к Зимнему явилась огромная двадцатитысячная демонстрация, которая добилась-таки от генерал-губернатора Игнатьева разрешения подать благодарственный адрес. В провинции молебны благодарственные.

Царь впоследствии всегда говорил, что 5 марта стало лучшим днем его жизни. То, что 5-е марта или 19-е февраля так и не сделали государственным праздником при Романовых – это понять можно. То, что советская власть предпочитала на освобождении «сверху» не акцентировать – тоже понять нетрудно.

А вот почему до сих пор ни 19-е февраля (и желательно по старому стилю), ни 5 марта государственным праздником тоже не стало – вот это для меня загадка. Все-таки это дни, связанные с расширением пространства свободы в стране.

О том, что это реформа компромиссная, я говорить не буду. В школьном курсе массу всего вам рассказывают – и про малоземелье, и про высокие платежи, и про то, что крестьянин оказывался зависим от общины, и про волнения, которые последовали уже после того, как начали зачитывать Положения. Думаю, что о волнении в Бездне и Кандиевке в школе говорят едва ли не больше, чем о содержании самих Положений 19-го февраля.

Хочу обратить внимание на другое. Я начинал этот цикл лекций с цитаты Михаила Сергеевича Горбачева: «Я не знаю счастливых реформаторов». Если говорить об Александре Втором, то – более чем кто-либо.

Царь-освободитель, который был убит теми, кто боролся за народное счастье. Эти расстрелы (Бездна, Кандиевка) – на самом деле, это конфликт с обществом. Не только с крестьянством, а с демократической частью общества.

Но конфликт был у окружения Александра II b с либеральным обществом тоже. Дело в том, что либеральный лагерь поднял вопрос о новых принципах управления, о расширении дворянского самоуправления, о реформе суда. Милютин категорически это отвергает. Лидер тверских дворян Александр Михайлович Унковский говорит: «Главная ошибка Редакционной комиссии в том, что она ожидала ослабления плантаторской партии от устранения гласного обсуждения вопроса. Напротив, она отняла этим силу у сторонников реформы и у самой себя».

А почему Милютин отвергает гласное обсуждение? Потому что это гласное обсуждение дворянское. Он говорит: «Никогда, пока я стою у власти, не допущу притязаний дворянства на роль инициаторов в делах, касающихся интересов и нужд всего народа». Унковский пишет: «Милютин – злейший бюрократ, злейший противник всех порядочных реформ в управлении». Милютин, о котором Некрасов пишет потрясающее по силе стихотворение «Кузнец». А вот разошлись либеральные демократы, либеральная общественность. И историки, кстати, расходятся. Последний крупный дореволюционный историк XIX века, Александр Александрович Корнилов: «В данной части депутаты стояли на почве либеральных и даже демократических принципов», – пишет он.

А вот наш современник, автор замечательной, интересной книги об Александре Втором в серии «ЖЗЛ». Книга называется «Александр Второй. История трех одиночеств». Автор – Леонид Михайлович Ляшенко.

«Велик соблазн усмотреть в заявлениях помещиков первый лепет просыпающегося общественного мнения, отстаивавшего достаточно демократическое требование: расширить полномочия дворянских органов на местах. Однако именно Зимний дворец всячески пытался ускорить проведение реформ. Дворянское же общественное мнение в массе своей старалось сделать этот проект неприемлемым для крестьян. Кто в данный момент был большим демократом, власть или члены губернских комитетов – сказать довольно сложно».

Это в какой-то мере, наверное, еще ждет специального исследования.

Дальше из сферы крестьянской реформы переходим в немножко другую сферу. Не буду говорить о самих Положениях, их содержание довольно хорошо известно. Дворянство, утратив власть над крестьянами, старается это компенсировать активным участием в управлении.

1862-й год. Петербургское и Московское дворянские собрания обсуждают предложение о созыве представительства, и не только дворянства, но и других сословий для обсуждения реформ. А тверское дворянство просто подает адрес, требуя ввести в России бессословное представительство и уравнять дворянство с другими сословиями в налоговом отношении.

Эти люди проявили абсолютное бескорыстие. Но ответ власти был довольно решительным. 13 тверских мировых посредников просто арестовали, и пять месяцев они просидели в Петропавловской крепости, чтобы неповадно было вмешиваться в то, что их не касается.

1865-й год. Земская реформа в полном разгаре. Она началась 1-го января 1864-го. Опять Московское дворянское собрание посылает царю адрес, и в этом адресе звучат слова, которые надолго станут рефреном российского либерального общественного мнения: «Надо увенчать создание Земства созданием Земства всероссийского». Идет земская реформа. Есть уездное земство, есть губернское земство. Всероссийского земства нет.

А что это будет – Всероссийское земство? Это Парламент. В Петербурге это тоже понимают. Кстати, Петербургское земство, вслед за московскими дворянами, уже просит о том же самом.

Александр отвечает очень жестко: дворянство не должно вмешиваться в дела, подлежащие исключительному ведению монарха. При этом говорит: «Да я готов подписать какую угодно Конституцию, если бы был убежден, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня – и завтра Россия распадется на куски».

Сторонники Конституции появляются среди высших сановников. Причем самых неожиданных. Например, Петр Александрович Валуев. Он предлагает не что иное как ввести в Государственный совет выборных членов от губерний. Это почти то же самое, что потом будет предлагать Лорис-Меликов. Что еще потом будет предлагать Святополк-Мирский.

А кто поддерживает консерватора Валуева? Шеф жандармов, Владимир Алексеевич Долгоруков. Он говорит царю совершенно удивительную фразу: «В защиту абсолютной монархии нет ни одного голоса». Это правый конституционализм. Идеи Конституции «справа».

Совсем из другого лагеря раздается голос: Дмитрий Алексеевич Милютин (не путайте со старшим братом Николаем), военный министр. Пожалуй, самый либеральный среди всех министров Александра Второго. Он говорит: «Конституция возможна только в будущем, потому что Конституция может быть только вполне демократическая. А предоставить политические права одним дворянам и несправедливо, и опасно».

Валуев даже составил конституционный проект. Царь его отклонил со словами: «Что касается Конституции, мы для нее не созрели».

Но конституционная идея – это не единственная либеральная идея.

Сегодня я не упомянул Константина Дмитриевича Кавелина – это человек, который был воспитателем старшего сына Александра Второго, наследника цесаревича Николая Александровича (к несчастью, рано умершего). Еще в процессе подготовки в начале 1858-го года он высказался за освобождение крестьян с землей, за что немедленно от должности воспитателя наследника и был уволен. Но конституционную идею он не поддерживает. Он пишет: «Конституция – вот что составляет теперь предмет тайных и явных мечтаний и горячих надежд дворян. Она во всех устах и сердцах. О ней толкуется во всех кружках, столицах и захолустьях».

Он же считает, как и царь, что «к Конституции мы не готовы, а начинать надо не сверху, а снизу. Начинать надо с местного самоуправления. Это своего рода школа, в которой и можно готовиться к политической деятельности».

Реформа земская – это и было отчасти воплощением идей Кавелина.

Но давайте вспомним основные принципы земской реформы:

  • Всесословность.
  • Финансовая и хозяйственная самостоятельность.
  • Ограничение сферы деятельности хозяйственными вопросами.
  • Органы земского самоуправления – то всесословные земское собрание и Земская управа.

У нас всегда говорят, что земская реформа была основана на принципе всесословности, а судебная, более прогрессивная – на принципе бессословности, где сословная принадлежность вообще не учитывалась. Но это разные реформы. Бессословность в суде – это подсудность всех одним и тем же законам. А бессословное местное самоуправление – это значит выборы не по куриям, а от всего населения, где, естественно, голос дворянства (единственного просвещенного слоя) мгновенно утонул бы. Это было признано невозможным.

Если возьмем середину 1860-х, то в уездных собраниях дворян было около 42%, а крестьян – немножко больше 68%. В губернских собраниях уже совсем по-другому. Там дворян почти 75%, а крестьян – чуть больше 10%. Почему? Да понятно, почему. Уезд – это крестьянскому кругозору понятно, а губерния – это Бог знает где, туда ехать надо (между прочим, за свой счет), там жить надо. А дела эти губернские – они от меня так далеки. Известно, что крестьяне иной раз посылали в земство недоимщиков, отсиживать, миру отрабатывать.

Земская реформа – неизбежное следствие реформы крестьянской. Судебная реформа – столь же неизбежное следствие реформы крестьянской, потому что до тех пор, пока было крепостное право, помещик был и суд, и полиция, и администрация.

Что Николай говорил? «Вы – моя полиция, каждый из вас мой управляющий». А теперь это стало невозможно. Старый суд – негласный, сословный – больше не годился.

На каких принципах основана судебная реформа? Бессословность, гласность, участие общественности (присяжных, которые выносят вердикт), состязательность с правом на защиту. Это совсем другой суд, другое общество. Кстати, готовить судебную реформу начали еще в конце 1850-х. Инициатива принадлежала тому же Блудову. Хотя главным разработчиком судебной реформы был, конечно, Сергей Иванович Зарудный.

Русская адвокатура – это отдельная, очень серьезная история. Такого влияния, какое имели адвокаты, пожалуй, за пределами суда присяжных нельзя себе представить. Не буду любимую байку Плевако рассказывать, но, поверьте, умелый адвокат в суде присяжных мог вывернуть дело наизнанку.

Но, заметьте, что параллельно идет цензурная реформа, она проводится в 1865-м году. Предварительная цензура для книг объемом более 10-ти печатных листов отменяется. Для малых народных изданий она, конечно, сохранилась.

Столичные периодические издания тоже избавились от предварительной цензуры, ее заменила карательная. Страшное слово, а, на самом деле, это гораздо лучше: ответственность здесь наступает потом. Все-таки слово доходит до адресата. А уж потом можно выносить предупреждения. За три предупреждения можно приостанавливать или закрывать. Но все-таки цензор не работает до того момента, как напечатанное выйдет читателю.

Университетская реформа – вообще самая первая, кроме крестьянской.1863-й год. Университетский устав 1863-го года предоставляет университетам широчайшую автономию. От Устава 1835-го года вообще ничего не остается. Неслучайно потом будет Катков, ставший к тому времени реакционером, писать о том, что Университетский устав 1863-го года означал устранение государства из высшего образования. А Устав 1887-го года означал возвращение государства в образование.

Но давайте посмотрим еще с другой стороны. Пишет вполне либеральный публицист, Борис Николаевич Чичерин: «Самодержавное правительство проводило одну либеральную реформу за другой. Истинно либеральным людям оставалось только поддерживать Правительство всеми силами в его благих начинаниях. Можно было не соглашаться с теми или иными частностями, желать того или иного улучшения. Но добиться этого было гораздо легче, оказывая поддержку Правительству, нежели становясь к нему в оппозицию».

Но ведь так думали далеко не все. 1861-й год – это прокламации. 1861-й год после Бездны – это яростная статья Герцена. Он пишет, обращаясь к крестьянину: «Ты ненавидишь и боишься помещика и попа, но веришь еще царю и архиерею. Не верь им. Царь с ними, и они – его. Он сам открыл народу глаза и для этого послал во все четыре стороны России розги и пули».

Это Герцен, который на протяжении всей второй половины 1850-х годов старался Александра поддерживать, тащить его в либеральную сторону, не отдавать его консерваторам.

А ведь была гораздо более радикальная публика. Публика, которая Герцену пишет: «Не вам прославлять царей. К топору зовите Русь». Это так называемое «Письмо из провинции», пришедшее в «Колокол». Наиболее вероятный автор этого письма – это Добролюбов. Герцен на это ответил со сдержанным достоинством: «К топору мы звать не будем, пока не потеряем надежду хотя бы на какую-то возможность обойтись без топора. Взявшись за топор, надо иметь готовность ухватиться не только за рукоятку, но и за острие, когда топор слишком расходится. А есть эта готовность у вас?»

«Колокол» и круг «Современника» – тогда разошлись совершенно.

Для того чтобы понять позицию русской радикальной интеллигенции, самое лучшее слово, как мне кажется, употребил Юрий Валентинович Трифонов в названии знаменитого романа о «народовольцах», который я вам очень советую почитать. Роман называется «Нетерпение».

Когда в 1866-м году было совершено первое покушение на Александра Второго (в него стрелял Каракозов; это отдельная история о том, почему не удалось это покушение), так царь к нему ведь подошел и спросил: «Почему ты хотел убить меня?». Каракозов дерзко ответил: «Потому что ты обманул народ: обещал землю – и не дал».

Это люди, у которых, по-видимому, мироощущение в духе песен Аллы Борисовны Пугачевой – «Всё могут короли». А короли могут не всё, а только то, что им позволяют обстоятельства.

Что Герцен пишет по поводу выстрела Каракозова: «Выстрел 4-го апреля был нам не по душе. Мы ждали от него бедствий. Нас возмущала ответственность, которую брал на себя какой-то фанатик. Только у диких и дряхлых народов история пробавляется убийствами».

Каков результат покушения 1866-го года?

Ужесточение цензуры и опоздание на четыре года городской реформы.

О городской реформе я не говорил, потому что она, в основном, проводилась по образу и подобию земской, но только была не всесословной, а именно бессословной. Там тоже деление на три курии, но исключительно по объему благосостояния и платимых городских налогов. Это не сословный принцип.

Парадокс и трагедия российской истории 1870-х годов заключается вот в чем. Люди, которые шли сначала в «Землю и волю» 1860-х годов, потом участвовали в «хождении в народ», потом создавали «Землю и волю» и «Народную волю» – всё это были, в основном, чистые и честные люди (исключения, конечно, всегда есть). Они искренне полагали, что служат народу, кладут жизни свои на алтарь народной свободы.

А что получилось?

А получилось то, о чем вспоминает Владимир Галактионович Короленко.

Когда в иркутской тюрьме к одному из лидеров исполнительного комитета «Народной воли» Аарону Зунделевичу подошел «народник» и «землеволец», один из организаторов «хождения в народ» Дмитрий Рогачев и, глядя с двухметрового роста на крохотного Зунделевича вниз, спросил:

«Вы на что рассчитывали, убивая царя, которого весь народ еще полагал своим освободителем?». Зунделевич сказал: «Мы рассчитывали произвести громкий взрыв, который и привел бы к массовой революции».

«А если бы, – спросил Рогачев, – народ революции не произвел, тогда что?» И Зунделевич, понимая, какая сейчас будет реакция, пожевав губами, после паузы нехотя выдавил: «Тогда… Тогда мы думали принудить». И камера просто грохнула гомерическим хохотом. Принудить они думали!

Есть еще один парадокс. Может быть, это символично. Отправляясь 1-го марта утром на традиционную прогулку в возке по Петербургу, царь положил на стол проект так называемой Конституции Лорис-Меликова, сказал сыновьям, что «я сделал первый шаг к Конституции». И подписать эту Конституцию Лорис-Меликову он должен был по возвращении с этой прогулки. А вернулся он с этой прогулки в бессознательном состоянии с оторванными по колено ногами и через два часа умер.

Прошло двадцать три года. В 1904-м году Святополк-Мирский предлагает Николаю Второму почти тот самый проект, который предлагал Александру Второму Лорис-Меликов. Двадцать три года в никуда.

Не хочу сказать, что, если бы тогда не было покушения Рысакова и Гриневицкого, Россия молниеносно стала бы конституционной монархией. Но, может быть, развитие ее было бы более плавным.

Но – «я не знаю счастливых реформаторов».

HTML-код 940
HTML-код 940
Аудио-версияMP3 • 86 Мб
Читать расшифровку

Открытый урок Леонида Кацвы

На мой взгляд, в той обширной публицистике, которая существует, наметилась крайняя недооценка Витте, и очень заметная, как мне представляется, переоценка Столыпина. Трудно сказать, чем это вызвано. Но не так давно я обменялся с одним специалистом мнением по этому поводу, и мне было сказано так - Витте – это, скорее, герой девяностых годов, а в последнее время значительно больше внимания к Столыпину в силу тяги к твердой руке.

Откровенно говоря, мне кажется, что и в девяностые годы внимания к Столыпину было, пожалуй, побольше, чем к Витте. Сегодня буду больше говорить о Витте, чем о Столыпине. Как мне представляется, многие сюжеты, связанные с Витте, хуже известны. Мы будем говорить, прежде всего, об экономических реформах.

Если начать говорить о роли Витте в издании Манифеста 17-го октября, то либо закончим завтра, либо для Столыпина места не останется. Поэтому, в основном, речь пойдет об экономике. В особенности о том, что привело к такой ненависти между Витте и Столыпиным. Это вопрос об общине.

Мы знаем, что в столыпинской аграрной реформе ликвидация общины была главным направлением. Но не без основания можно говорить о том, что ненависть Витте к Столыпину была вызвана тем, что Сергей Юльевич полагал, что Петр Аркадьевич украл его реформы, и вся слава досталась ему.

Сергей Юльевич Витте был назначен министром финансов в 1892-м году, то есть уже ближе к концу царствования Александра Третьего. Довольно своеобразного происхождения этот человек. По отцовской линии он потомок переселенцев из Голландии. По материнской принадлежал к роду достаточно знатному.

Дядя его, Ростислав Андреевич Фадеев, был просто видным сановником, генералом, публицистом. Кстати, очень консервативного склада. В частности, выступал против одной из тех реформ, о которых я рассказывал на прошлой лекции – против военной реформы Дмитрия Алексеевича Милютина. Принадлежал консервативному панславизму. Был одним из создателей так называемой «Священной дружины», то есть такой контртеррористической организации, которая была создана после гибели Александра Второго и предполагала террористическими методами бороться с террористами. Правда, была за любительство довольно быстро разогнана, потому что мешала полиции.

Вот из такой среды Витте. Естественно, в молодости он тоже увлекается консервативными славянофильскими идеями.

Дальнейшая его карьера такова. Он окончил Одесский университет, но в науку не пошел. Помните госпожу Простакову? «География – наука не дворянская». В 1870-х годах вообще всякая наука понималась как дело не дворянское. Дворянское дело – это служба. Если не военная, то статская. Сергей Юльевич отправляется на государственную службу. Служит в очень перспективном в то время ведомстве.

Сегодня никому из нас в голову не придет, что железнодорожное ведомство было вот таким модным, перспективным. Но тогда железные дороги – это было почти как космонавтика в 1960-е годы. Он прошел здесь абсолютно все ступеньки служебной карьеры, сознательно начал с самого низа, кассиром. А заканчивал управляющим юго-западными железными дорогами, и, что важно иметь в виду, дороги эти были частными. В качестве управляющего железной дорогой Витте получал в год 50 тысяч рублей.

Но затем случился 1888-й год. По юго-западной дороге с бешеной по тем временам скоростью несся тяжелый царский поезд. Витте пришел в крайнее беспокойство, потому что на легких российских рельсах… Российские рельсы были значительно легче западноевропейских. При песчаном балласте (в Европе насыпался балласт из щебенки), при деревянных шпалах (в Европе шпалы были металлическими) устойчивость поездов была невелика. Тяжелые поезда на такой скорости – это был большой риск.

Витте предупреждал, чтобы не гнали. На его участке не гнали, потому что он настаивал. Когда выехали за пределы его участка, решили это дело компенсировать, потому что государь император были недовольны: «Я по всем дорогам езжу, и никто мне скорость не ограничивает». Естественно, это окончилось катастрофой в Барках, тяжелейшим крушением царского поезда, когда Александр Третий чудом остался жив.

После этого он вспомнил об упрямом чиновнике, и Витте предложили должность директора Департамента железнодорожных дел в Министерстве финансов. Витте очень долго думал, переходить или нет. И немудрено. Жалование директора Департамента было всего 8 тысяч в год.

Тут ему сообщили, что на его переходе настаивал лично государь император, дальше уже спорить не приходилось. Правда, ему доплачивали потом еще из личного кармана государя императора еще 8 тысяч. Вот он 16 тысяч против 50-ти и получал.

Государственная служба в России по сравнению с бизнесом выгодна никогда не была. Разница только в том, что, как вежливо писали сотрудники Витте, «он никогда не давал возможности заподозрить хотя бы в малой мере, что он был в чем-то нечестный человек». Тогда принято было выражаться так. Слово «коррупция» еще никто не произносил.

Он пробыл директором Департамента железнодорожных дел с 1889-го года. В 1892-м был назначен министром путей сообщения. Из Министерства финансов его кидают в Министерство путей сообщения. В том же году тяжело заболевает психически министр финансов Иван Алексеевич Вышнеградский, и Витте переходит на его место. Карьеру он делает какую-то совершенно фантастическую, чуть ли не после девятого ранга сразу получает четвертый, по личному распоряжению императора.

Как говорил один из его сотрудников, Витте отличался удивительной работоспособностью, работал не менее 12-ти часов в сутки, и работа была чрезвычайно производительна.

С конца 1880-х и в начале 1890-х у него резко происходит переоценка взглядов. В первой половине 1880-х годов, в полном соответствии с семейными традициями, он придерживался в экономических вопросах славянофильских взглядов. Он пишет, что «не следует допускать обращения хотя бы части русского народа в фабричных автоматов, несчастных рабов капитала машин».

Но уже в 1889-м году это совсем другой человек. Будучи как раз назначенным на пост директора Департамента железнодорожных дел в Министерство финансов, он провозглашает главной задачей страны развитие национальной индустрии. Более того. Высказывается очень полемически: «Великие задачи требуют великих жертв».

Ему возражают: «Протекционистская политика приведет к росту цен на внутреннем рынке». Это действительно так. Как только вводятся пошлины ради защиты национальной индустрии, тут же происходит рост цен. Вы это знаете, надеюсь, по сегодняшнему времени: когда у нас повышаются пошлины на ввоз иностранных автомобилей – тут же цены на внутреннем рынке прыгают вверх.

Другой вопрос, что такой протекционизм оправдан, когда он действительно приводит к росту национальной индустрии, а не только к повышению цен.

Витте говорил: «С развитием промышленности и конкуренции рост цен сменится понижением. И, кроме того, развитие индустрии будет и подъему земледелия способствовать». На это тоже были серьезные возражения. Речь шла о том, что повышение пошлин приведет к вздорожанию сельскохозяйственной техники. Повышение пошлин ради развития индустрии окажется недостаточным, и потребуется повышение налогов. На сельское хозяйство обрушится тяжелое бремя.

Витте на это отвечал, что «ради развития промышленности следует не останавливаться даже перед некоторым временным напряжением платежных сил страны». Став министром финансов, он увеличивает косвенные налоги. А вот в железнодорожном деле он новатор. Он идет на снижение тарифов на перевозку грузов.

Это, кстати, отмечает биограф Витте. Книга о Витте вышла в серии «ЖЗЛ», автор Сергей Ильин. Он пишет о том, что в советской историографии распоряжение Витте о тарифах интерпретировали совершенно неверно. Писали, что это вело к снижению прибыли железных дорог, что они оказывались убыточными, а в выигрыше оказывались только землевладельцы, грузы которых перевозились. Но это не так - Витте действительно понизил некоторые тарифы. Но он понизил их ради того, чтобы не уменьшить, а увеличить доходы железных дорог, потому что при понижении тарифов увеличивался объем перевозок. Валовая прибыль, конечно, возрастала.

Витте вообще был автором достаточно серьезной книги о тарифном деле. В этой книге он доказывал, что тариф на перевозку грузов должен зависеть от ценности груза и должен быть таким, чтобы перевозка этого груза оправдывалась. «Можно иногда, – писал он, – перевозить и дешевый груз по этому тарифу».

Но какой он приводил пример. За перевозку сахарной свеклы можно брать дорого. Почему. Потому что из этой сахарной свеклы затем будет выработан дорогой продукт – сахар, и его перевозка покроет убытки при перевозке сахарной свеклы. А дешевые грузы, которые не обещают удорожания в переработке, должны перевозиться по низким тарифам, иначе перевозки не будет.

Действительно, он добивается успеха. Но чистый доход железные дороги стали давать как раз со второй половины 1890-х годов, до этого они были убыточны. Кстати, Витте ведет активную политику по выкупу частных железных дорог в казну. Например, в 1889-м году казне принадлежала только четверть железнодорожной сети, а в 1902-м году – уже две трети. При том, что протяженность железных дорог, естественно, за это время выросла.

Именно при нем началось строительство Транссибирской магистрали (правда, он тогда еще не был министром путей сообщения – возглавлял Департамент в Минфине). Это вообще уникальная история, потому что аналогичной по протяженности магистрали мир не знает. Но дело не только в протяженности, а в крайней сложности строительства. Ведь там приходилось пробиваться через горные хребты, преодолевать реки, прокладывать дорогу в болотистой и крайне малонаселенной местности.

Мы, на самом деле, как-то забываем об этом. У нас вообще не очень много места в истории уделяется таким трудовым достижениям: достижениям фабрикантов, купцов, благотворителей. Но ведь это действительно был, если вдуматься, гигантский подвиг, который просто соединил эти земли (от которых, по гоголевскому выражению, «хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь») с центром страны. Кстати сказать, никакая столыпинская переселенческая политика без сооружения Транссиба была бы в дальнейшем просто невозможна.

Несколько слов еще об одной реформе, которая, конечно, навсегда связана с именем Витте. Это винная монополия. Ее планировали задолго до Витте, ее еще Иван Алексеевич Вышнеградский собирался вводить. Но реализация выпала на долю Витте.

В 1894-м году про